И в этом полумраке у самого конца дорожки притаилась фигура по очертаниям своим напоминающая газовый фонарь. Однако, стоило дверям школы распахнуться, фигура шевельнулась: привалившись задом к забору палисадника, стоял Томас.
Судя по всему, он стоял здесь уже давно - снег успел обильно засыпать его плечи и борта шляпы, так что несколько комьев сорвались вниз при появлении Серапии, будто снежная лавина. Молодой человек поднял голову, и свет придверной лампы упал на его бледное лицо, частично скрытое за полями шляпы - глаза его, беззащитные и будто нагие в отсутствие очков, смотрели устало.
Он не выпростал из карманов рук, не сказал ни слова, а потому испуганная донельзя Серапия решила тихо проскочить мимо: прижала к груди сумку с книгами, опустила в пол глаза и поковыляла по дорожке, от волнения больше обычного подволакивая кривую ногу. Но, когда они почти поравнялись, Томас вдруг заговорил:
- Серапия, я тебя ждал.
Сердце бешено скакнуло. Девушка подняла испуганный взгляд и, заикаясь, переспросила:
- М-м-меня?
- Да, я… - Том вдруг замялся, потер рукой лицо, отвел в сторону глаза. - Ты уже домой? Пройдемся вместе?
Фройляйн Грау не верила своим ушам. Она глядела на Томаса во все глаза и не верила и им тоже.
- Да, да, конечно, давай, - выпалила она.
Еще несколько мгновений они колебались, а затем пара медленно двинулась дальше по дорожке от школы. Томас подстроился под шаг девушки и шел, глядя под ноги, а Серапия все косилась на долговязую фигуру. Она слышала, как он дышал рядом, хотя в ушах стучало сердце, видела, как время от времени из его рта вырывался густой пар, но оба до поры шли молча. Наконец, Серапия заставила себя взглянуть ему в лицо:
- Где твои очки?
Парень вдруг рассеянно заморгал, а потом, словно ориентируясь на звук, повернулся к спутнице.
- Сломал. Теперь жду, когда из города приедут новые, а это не быстро.
- Очень жаль.
Тишина вновь водворилась на прежнее место, где-то вдалеке завыла собака. Они прошли уже добрую сотню метров бок о бок и не обменялись ни единым словечком, чему Серапия, на самом деле, была рада. Попробуй Томас сейчас завести с ней разговор - она не смогла бы подобрать слов, настолько затмила эта встреча в ее душе все другие мысли и переживания.
Совершенно неожиданно и отрезвляюще под ботинком Томаса хрустнул тонкий лед. Этот звук будто послужил условным знаком - молодой человек заговорил. Начал он нерешительно, но понемногу говорил все тверже и быстрее.
- Ты уже встречала приезжего, Серапия? - и, когда та ответила отрицательно, добавил: - герр Манн, племянник фрау Манн, приехал несколько недель назад к нам из города и обещал надолго не задерживаться, но… Дурной он человек, Серапия, для девушки неподходящая компания. Поет соловьем, сыплет деньгами, да только хвост распушает - ничего хорошего от него не жди.
Серапия, которая не понимала к чему Томас завел этот разговор, поглядывала на него с недоумением. Том остановился, внимательно и серьезно посмотрел на спутницу, и сказал:
- Поговори с Марихен, объясни ей все. Увещевай, как умеет старшая сестра. Что угодно, только к приезжему не пускай.
Стало так обидно, что слезы чуть не брызнули из глаз. Серапия отвернулась, мелко-мелко затрясла головой и засеменила дальше по улице. Томас растерянно проводил ее взглядом, а затем пошел следом.
Они так и шли, сохраняя некоторую дистанцию: Том, напуганный необъяснимым молчанием девушки, и Серапия, задыхающаяся от нового горя и унижения.
В глубине души, она терзала себя, насмехалась, твердила о том, как самонадеянно и нагло было с ее стороны ожидать, что Том явился на встречу ради нее, когда существует Марихен. Ей сразу следовало все понять, а не развешивать нюни.
Пара уже подошла к дому, Серапия положила руку на холодный затвор калитки и вдруг решила, что этот разговор будет последним. Она резко обернулась, посмотрела Томасу прямо в лицо, для чего ей пришлось откинуть назад голову, и дрожащим голосом спросила:
- Ты о ней заботишься… Или о себе?
Том оторопел. Он отшатнулся и внимательно, будто впервые их увидел, посмотрел в большие темные глаза под косматыми бровями. Они ярко горели на полном бледном лице и смотрели не зло, но твердо.