- Что он опять наболтал?! - взвизгнула Марихен, вскакивая с постели. - Негодный мальчишка! Все сует и сует свой нос.
Девушка принялась мерить комнату шагами, бешено перемещаясь из одного угла в другой и размахивая руками в такт гневным словам:
- Сказала же ему отстать от меня, отстать!
Внезапно она припала к груди сестры и, заливаясь слезами, сказала:
- О, Серапия, сестренка, я так несчастна, так несчастна… Что он тебе о нем сказал?
Серапия, сбитая с толку такой резкой сменой настроений, растерянно приобняла сестру за хрупкие плечи и несколько мгновений смотрела, как скатываются по бледным щекам слезы. В конце концов, она заговорила шепотом и неуверенно:
- Сказал, что герр Манн дурной человек, распушает хвост и сыплет деньгми. Что надо тебе держаться от него подальше. - Марихен сдавленно всхлипнула. - Скажи мне честно, Марихен, как я честна с тобой. Что тебя с ним связывает?
Но младшая сестра зарыдала в голос и уткнулась вместо ответа в заботливо подставленное плечо. Она все заливалась слезами, время от времени судорожно вытирая нос рукой, и сбивчиво бормотала:
- Ничего. Он… Он… Пренебрег мной. Ни во что ни ставит. Он… Элеонор… Я думала…
Серапия крепче обняла сестру и погладила ее пухлой ручкой по мягким волосам. На душе внезапно разлилось облегчение, и даже влажная пропитанная солеными слезами ткань рубашки не доставляла неудобств.
- Да и черт с ним, Марихен! Томас прав, от приезжих добра не жди. Он наломает здесь дров, накруговертит и улепетнет обратно в свой город, так что только пятки сверкнут. Им лишь развлечений подавай.
Вдруг Марихен отстранилась, посмотрела на сестру сдержанно и серьезно, но блестели еще влажные дорожки на раскрасневшемся лице.
- Не говори так, - прошипела она. - Ты его совсем не знаешь. Он добрый, внимательный и очень ласковый. Он - настоящий мужчина, не то, что эти… Как ты можешь так злословить на него, хотя и не видела его ни разу, и словом ни обмолвилась с ним? А, я поняла, - громкость ее речи стала возрастать, резать уши. - Ты просто бездумно повторяешь все, что сказал твой любимый Тома, любая чушь с его языка - мед для твоих ушей. А он и рад такую дурочку найти, орудовать ее руками.
Серапия почувствовала, как краснеет, как разгорается в груди возмущение.
- Ты несправедлива к Томасу, - оборвала она сестру на полуслове. - Если кто и видит человеческую натуру насквозь, то это он. Ради тебя, твоего благополучия, Том отринул всякую гордость, честолюбие, и пришел ко мне просить оградить тебя от зла, если не смог сделать этого сам. У этого юноши поистине широкая благородная душа.
Младшая Грау подозрительно воззрилась на сестру, а затем вскричала, лицо ее исказилось в бешенстве:
- Том - болван! Мелочный, жалкий, скользкий тип! Да и нравится он тебе потому, что такую уродину полюбит только слепой!
Марихен вдруг толкнула сестру в грудь, и та, не удержавшись на ногах, свалилась на кровать. Младшая же молниеносно выскочила из комнаты, шумно сбежала по лестнице и вскоре снизу донесся звук захлопнувшейся входной двери.
Ошалевшая Серапия неподвижно сидела на кровати в попытке перевести дух, когда с первого этажа раздался тихий дребезжащий голос:
- Девочки, у вас все хорошо?
- Да, мама, - старшая дочь энергично растерла лицо руками и постаралась придать голосу естественное звучание. - Все хорошо.
Марихен, между тем, выскочила на улицу, даже не застегнув до конца пальто. Ее душили слезы, она была ни кем понята, отвергнута, и уже не находила утешения даже в стенах собственного дома. Морозный ночной воздух студил горло, царапал щеки, и девушка вдыхала его полной грудью, наслаждалась новой болью. Хотелось сбежать, хоть бы в лес, хоть вот так посреди ночи в одном осеннем пальто, но оставить все позади, исчезнуть.
Однако ноги сами принесли Марихен к одноэтажной домульке фрау Манн. Под покровом сгустившихся сумерек, девушка остановилась посреди улицы и, как затаившаяся тень, зачарованно смотрела в окна. Из всех немногочисленных окон свет горел только в одном. Там, в прорези неплотно сомкнутых штор, иногда мелькало платье почтенной тетушки, но как бы долго ни стояла Марихен, она не увидела Кристофа.