И телефон у Гали, как у Люськи, начинается на 434. Она, точно. Понятно теперь, почему глядеть ни на кого не желает. Кто они такие?.. А она, интересно, кто такая?..
Четвертый час, посмотрела Майя на свои часы. Скоро повалят посетители. Их всегда много, а по воскресеньям прямо столпотворение. Туда, где лежат особенно тяжелые, входят, конечно, на цыпочках и по одному, а вообще почти никаких ограничений. С чьей-то легкой руки (с чьей же, как не добряка зава?) в отделении царит либерализм. В других больницах (где Майе приходилось кого-нибудь навещать) к больным пускают строго по очереди, напяливают на каждого никому не нужные халаты, халатов всегда на хватает, в очереди час просидишь, потом спеши уступить место следующему. В общем, создают людям препятствия. Чем больше, тем считается лучше. Здесь к тяжелобольным пускают в любое время, чтобы помогать ухаживать. Майина мать, когда бабушка лежала с переломом, еле-еле пропуск выхлопотала. «Сами раз в день подойдут и других не подпускают», – искренне удивлялась такому безрассудству мать. Между прочим, кто-то умный сообразил: без крайней нужды в больницы не ходят. Не кинофестиваль. А больным, чем ближе к ним внешний, здоровый мир, тем легче переносить от него изоляцию. Так считает Майя. И еще думает, что, если бы она заведовала отделением или была главным врачом, она бы тоже завела такой порядок. И еще специальную комнату выделила, кресла поставила, цветы – чтобы могли люди без помех и в приятной обстановке повидаться и поговорить... Может быть, в других, новых больницах это уже есть?.. «А стены я бы покрасила в веселые тона. Занавески на окна им в цвет. И не разрешила бы дезинфицировать хлоркой, – неужели других, более ароматных средств нет?..»
Размечталась. Осталось только сделаться главным врачом.
Первыми явились к Алевтине Васильевне две подруги-учительницы. К Варваре Фоминичне, кроме неизменного Василь Васильевича, пришла представительница мебельной фабрики, принесла от коллектива гостинцы и букетик замерзших цветов. Говорливая толстушка извинялась, что не могла долго собраться: «Столько дел, столько дел!» – в пять минут выложила ворох фабричных новостей, к которым, впрочем, Варвара Фоминична осталась безучастна, хотя и старалась это скрыть. Все усилия уходили на то, чтобы муж и представительница не заметили, как ей худо. Тому, что не встала с постели, не вышла, как обычно, в коридор, дала правдивое объяснение: «Замерзла что-то. А в коридоре дверь с лестницы все время открывают» – и для убедительности поглубже натянула одеяло. Василь Васильевич все равно забеспокоился: «Не простудилась? Не жар ли у тебя?» – «Да какой жар?» Он потрогал ладонью ее лоб, тогда лишь поверил.
К Тамаре Георгиевне тоже пришли гости, как и обещала Галя, с работы. Одна женщина помоложе, другая пожилая. Стараются испуг, растерянность, жалость – надо же, как бедняжку скрутило! – спрятать за веселыми лицами, бодрятся сверх меры: ничего, не случилось, все прекрасно, а выглядит Тамара Геогиевна, тьфу, тьфу, тьфу, дай Бог здоровому... Особенно старается та, что старше. Тамара Георгиевна снисходительно эту фальшь с добрыми намерениями сносит, тоже улыбается.
Улыбка сквозь горькие-горькие, с трудом удерживаемые слезы.
Около каждой кровати свой разговор. У Майи с отцом свой:
– Опять полную сумку принес? За троих я есть должна?
– Спорить с ними, что ли? С твоей бабушкой поспоришь.
– Ну, как вы там? Дома?
– Как мы? Как всегда. Какие-то ребята тебе из института звонили...
– ?
– Мама с ними разговаривала. Просила, чтобы в деканат зашли, предупредили.
Заботливая у Майи мать.
– Я вот домой хочу, а в институт нисколько не тянет.
– Значит, – в простоте душевной успокаивает отец, – не успела после сессии отдохнуть. Какой в больнице отдых? Дома еще побудешь.
Никогда отец не отличался проницательностью, на все приходилось матери глаза ему открывать. Вика под самым носом крутила с Анатолием, отцу и в голову не пришло, что дело идет к свадьбе. Раз сто переспросил, когда ему новость сообщили: не ошиблись ли случайно? Правильно поняли?.. Майя и та быстрей сообразила.
– Не забудь потом творог и сливки в холодильник отнести, – говорит отец.