Из-за того, что бабушка, не введенная в курс дела, ничего этого не могла своевременно сказать, мать приехала в больницу раскаленная докрасна. Негодованием, скорбью, отчаяньем, разочарованием. Дочка оказалась вруньей, обманщицей, лентяйкой... Никогда она от нее этого не ожидала... вот она, благодарность... все для нее делали... Отец весь отпуск посвятил, готовил ее в институт... за хлебом сходить никогда не допросишься... Как матери удалось донести весь этот поток слов до больницы!.. Донесла. И, едва переступив порог палаты, где Майя с нетерпением ее, родную мать, ждала, вылила ей на голову кипящую лаву. Никого не видя, никого не стесняясь. В праведном гневе.
Когда же исчерпала слова, села на стул и заплакала. Мать плакала редко, но всегда горько и безутешно, как плачут дети. И вынести это было совершенно невозможно. Не было для Майи худшего наказания. Темные, с голубоватыми, блестящими белками глаза матери от природы с грустинкой, а когда плачет, то в них мировая скорбь.
В палате наступила гнетущая тишина.
Красные гвоздики валялись, забытые, на кровати поверх одеяла. Рядом с хозяйственной сумкой, в которой мать принесла белье и платье для Майи.
– Одевайся. – Она, не глядя, пододвинула сумку. Соленая, горькая (не только в буквальном смысле) влага в глазах иссякла, не находя ресурсов в Майином молчании. Если бы дочь спорила, оправдывалась, огрызалась.
Майя послушно потянулась за своими вещами.
– Вы знаете, – сказала Алевтина Васильевна, – когда мне было девятнадцать лет, как сейчас Майе, я тоже бросила институт.
Мать недоверчиво и без интереса повернула к ней голову: какое – для кого бы то ни было – может иметь значение, что было с Алевтиной Васильевной, когда ей было девятнадцать лет?.. Впрочем, и Майя не нашла в этом признании для себя смысла.
Алевтина Васильевна с утра накрутила волосы на бигуди, не хватало антенн, чтобы походить на какую-нибудь фантастическую марсианку. С час, не меньше, плескалась сегодня под душем. Под халат надела белую блузку, выпустила кокетливый воротничок – помолодела и похорошела. А уж когда снимет бигуди и наведет окончательный марафет!.. И верно, для неведомого Владимира Андреевича старается.
До прихода матери Майя думала об этом с теми хорошими чувствами, какие естественны по отношению к человеку, которому желаешь всяческого добра. Сейчас в достойное чувство предательски закрадывалось против всего раздражение, против стараний Алевтины Васильевны тоже. Смешными они казались. Приструнила себя: не будь злючкой.
Она молча натягивала колготки.
– Много ли мы в семнадцать лет понимаем? – продолжала Алевтина Васильевна увещевать мать, словно не замечая, что ее не желают слушать. – Именно тогда, когда надо выбирать? И на романтику тянет? Я тоже не избежала этого увлечения – поступила в авиационный. Думала, сразу в небо полечу, буду как Раскова, Гризодубова, Осипенко!
Мать шмыгнула носом, достала платок, высморкалась. На Алевтину Васильевну ноль внимания, однако уши не заткнешь.
– А там? – Алевтина Васильевна вспоминала о неудавшейся вехе в своей биографии с неуместной жизнерадостностью. Майя – опять несправедливо – сочла ее фальшивой. Не желала сопоставлений и параллелей. – ...А там – сопротивление материалов, детали машин, начертательная геометрия (в этом месте Майя слегка оттаяла: вот кто ее поймет!)... Не справилась... – И вздохнула.
– Тоже ленились, – высказала твердое мнение мать.
– Ленилась, – призна а Алевтина Васильевна. – Ленилась, потому что не лежала у меня ко всему этому душа. Разве что к математике и физике. Я убеждена – и педагогический опыт абсолютно подтверждает, – что ничему по-настоящему нельзя научить человека, если учиться ему скучно.
– Оркестры им на лекции приглашай? – Мать была полна сарказма. – Скучно не скучно, слушать смешно. Жизнь у них чересчур хорошая, хлебнули бы с наше...
– Между прочим, – произнесла свои первые слова Майя, – ты не пошла учиться не почему-нибудь, а потому, что приодеться тебе не терпелось, побоялась студенческой бедности, забыла?
– Ничего я не забыла! Не лови меня на слове. Я на шее у людей не могла сидеть. Разница?.. Погляди на себя: какие брюки, какие сапоги? Семьдесят рублей, если не ошибаюсь? А свитер? Шестьдесят. Стипендии два семестра не получала...
– Ну и нечего было покупать, чтобы потом с попреками...
– Я не попрекаю. Объясняю. Никогда вы не поймете, каково это, когда нечего надеть, кроме дырявых скороходовских ботинок и платья из искусственного маркизета, через которое все насквозь просвечивает, потому что комбинации нет, последняя расползлась от бесконечных стирок. А зимой лишний раз на улицу стараешься не выходить, до мозга костей в драном пальто прохватывает. А вам ведь только с заграничными этикетками подавай!..