— Ничего. Очень даже порядочные, — подтвердил Спиридон Матвеевич, окидывая зал взглядом рачительною хозяина. — Садись, — спохватился он, — в ногах правды нет.
Никифор сел, а Спиридон Матвеевич, высокий, плечистый, отыскал взглядом Петрова, сдержанно кивнул ему головой и не удержался, спросил, сколько тот дал процентов. Выслушав ответ, с гордостью одобрил ученика.
Петров отстал от него всего на семь процентов. В дальнейшем, одним словом, предстояла горячая пора.
— Садись, — потянул его за рукав Никифор. — В ногах правды нет.
— Верно, — засмеялся Спиридон Матвеевич и с размаха сел рядом.
И тут случилось то, что на всю жизнь осталось позорным воспоминанием: ножка стула крякнула и подломилась. Спиридон Матвеевич упал и, неловко подымаясь, схватил отскочивший под ноги Никифору обломок. Когда он поднялся и посмотрел на обломок, то увидел половинку коричневого сучка, пересекавшего всю толщину ножки.
— Сучок, — шевельнул побелевшими губами Спиридон Матвеевич.
Никифор улыбнулся над растерянным приятелем, а за спиной откровенно захохотали.
— Экспонатик прямо на выставку, — крикнул кто-то тонким голосом, захлебываясь от смеха.
Спиридон Матвеевич потемнел и, не слушая, что ему говорит Никифор, выскочил из зала, с силой захлопнув дверь.
— Повеселился, — закусил он жесткие губы. — Наплясался! На всю область ославился. — Он скрипнул зубами. — Куда глаза от стыда девать, а? Их ты, мать честная! — он с силой хлопнул костистым кулаком по ладони. Зябко передернул плечами. Тень, большая и уродливая, прыгала в свете фонарей.
— Сам виноват. Сам, — бесился он. — Проморгал, прохлопал, сомятина, сучок! Не работа — игрушка. Давай, подавай, Колька! Выбирать — время терять!
Хмель от выпитой стопки ударил в голову.
— Потерял! Всю славу по полу растерял! Есть теперь у Никифора крючок за сердце цеплять. Хороши, дескать, у тебя, Спиридон Матвеевич, стулья, садись — за землю держись!
Он то сдвигал ожесточенно кепку на затылок, то стягивал ее на лоб, то почти бежал, пытаясь остудить горячее тело, то сразу замедлял шаг.
— Нет, конечно, не обязательно мой сучок в этот стул попал, — успокаивал он себя. — А не твой, почему товарища не надоумил без сучков обходиться? Твой, твой сучок, Спиридон Матвеевич. В твоей душе сучок был. Ан и обломился! При всем честном народе!
— Эх, — с досадой проговорил Спиридон Матвеевич. — Голова непутевая, не захотелось на рыбалку ехать'!.. — он сплюнул, постоял возле дома, сжимая кулаки, поглядел на черную Волгу, потряс головой, стараясь отделаться от воспоминания о своем падении и бешено заколотил в дверь.
Жена, в светлом шелковом платье, красивая от волнения, испуганно открыла дверь.
— Что случилось? — отступив, спросила она. — А я к тебе собралась итти, — вдруг беспомощно улыбаясь, добавила она.
— Лучше ужинать собери, — буркнул Спиридон Матвеевич, досадуя на себя за грубость, жалея о том, что испортил вечер и жене, всегда снисходительной и ласковой к нему. За четыре года ни разу грубого слова не сказал, а тут… И все сучок виноват. Он поднял брови, заглянул искоса в зеркало и рванул галстук, не желавший развязываться.
«Вот и повеселились!» — закусил он губу, внимательно рассматривая на тяжелом квадратном подбородке маленький прыщик.
Ольга собрала на стол. Спиридон Матвеевич хлебнул ложку горячих, густых щей и отодвинул тарелку.
— С Никифором поссорился? — спросила, улыбнувшись, Ольга, зная крутой во хмелю нрав мужа.
— Поругался, — вяло проговорил Спиридон Матвеевич. — Да чего ты прилипла ко мне? — закричал он. Рывком встал из-за стола и, как был в костюме, упал на диван лицом к спинке.
Ему хотелось побежать в комбинат, схватить сучковатые заготовки, узнать, какая партия пошла на стулья для клуба. Да нет, разве этим вину с себя снимешь? Все равно виноват… Он ворочался, чувствуя вопрошающий взгляд жены, тыкал кулаком в жесткую диванную подушку, но рассказать о случившемся было совестно. Конечно, было бы легче, да жалости он терпеть не мог.
Ольга, постояв с минуту, покачала головой, убрала со стола терелки и ушла в спальню.
Утром Спиридон Матвеевич, изломанный от неудобного сна, скинул измятый костюм, одел спецовку, согрел завтрак, поел. Осторожно, чувствуя себя глубоко виноватым, поцеловал Ольгу в щеку и выбрался на улицу. Когда поднимался по крутому взгорью, опустил голову и постарался как можно быстрее пройти мимо дома Никифора.
«В окно, наверное, глядит», — вздохнул он, заворачивая за угол на широкий спуск. Стали попадаться товарищи по работе. Ему стыдно было смотреть им в лицо, делать вид, что ничего не случилось, находить на лицах и в глазах сочувствие и мучительно думать: «Большую ошибку в жизни совершил. Хотел в стахановцы сквозь дупло трухлявое попасть».