— Гонишь? — заморгал Семен. — Вот так да-а!.. А я не уйду… Очень даже просто… не уйду, — в голосе появилось упрямство.
Старцев пожал плечами.
— Чудак! Ну и чудак! Кто тебя гонит? Вижу — устал. Думаю — надо дать отдохнуть.
У костра все молчали.
Старцев был совершенно спокоен. Ел не спеша, аккуратно подставлял под деревянную ложку кусок крут посоленного ржаного хлеба.
Семен нервничал, обжигался горячим супом. По характеру общительный, он, наконец, не выдержал:
— Что, орлы, невеселы?… Приснился мне сегодня сон… будто у ЧТЗ магнето отказало…
Раздался дружный смех. Улыбнулся и Старцев:
— На какой же кроватке вы, Семен Данилыч, спали Семен сконфузился. Действительно, какие на дежурстве сны?
— С вами и пошутить нельзя… Я могу десять ночей не спать, честное слово… — отговаривался он, старательно вылавливая куски мяса.
Старцев встал.
Солнце пригрело. Из оврагов поднялся туман. Потянул ветерок. Из норки неподалеку выглянул суслик. Семен присел и присвистнул. Суслик моментально исчез.
Тракторист включил мотор. Трактор загремел и дернул комбайны. Они задребезжали, подпрыгнула на борозде и вклинились в рожь.
Старцев, некоторое время последив за ними, достал из нагрудного кармана сводку. Шевеля губами, стал подсчитывать гектары. До дубининской цифры выходило не так много. Он удовлетворенно тряхнул головой, согнал остатки короткого сна и медленно зашагал по жнивью…
Вечером Старцев уехал в МТС и вернулся поздно. — Догнали! — стукнул он ладонью по столу.
Семен вздрогнул и поднял голову. Он заснул над ведомостью, поджидая Старцева.
— Кого догнали?
— Дубинина!
— Ох, а я думал… — Семен был доволен, что Старцев не сделал ему замечания, и потянулся за кисетом.
— Думал! — Старцев сел, расстегнул телогрейку, поморщился.
— Накурили — топор вешай! Горе-курильщики. Держи! — он достал пачку папирос. — От жинки. Кури и ее благодари. Кстати, и я одной побалуюсь.
— Теперь-то мы отдохнем! — мечтательно протянул Семен, чиркнув спичкой. — Перво-наперво в баньку… Спать не по четыре часа, а вволю… Кратка!
— Кто не понимает… — Старцев неумело выпустил сизую струйку дыма. — Половина дела в кармане, а вторую… Вторую, Сема, начнем cейчас. Буди ребят. Попробуем выехать пораньше.
— Oпять?… Ты же сам разрешил отдохнуть… Дал бы уж одну ночку… — взмолился Семен.
— Я да-ам! А ну, быстро! — Cтарцев легко встал, распахнул дверь вагончика и остановился на пороге.
— Взгляни, зорька какая! А ты спа-ать!..
На подернутом предутренней дымкой горизонте тpeпетала тонкая золотая полоска. Она заметно ширилась и бледнела…
Старцев и Семен медленно пересекли загон и вышли к широкому и глубокому оврагу. Старцев сорвал колос пшеницы и растер его. На ладонь высыпались крупные твердые зерна.
— Запаздываем, — повернулся он к Семену. — Ну, да в три-четыре дня закончим.
Старцев надкусил соломинку и выплюнул. Все было ясно и без слов. Косовицу они заканчивали. Сегодня перебрались на последний участок. Но радости как-то не было.
За оврагом шумел большой массив пшеницы. Его должен был скосить Дубинин.
Кончался август. Дубинин безнадежно отстал. Старцев и Семен могли торжествовать, потому что завоевали первенство в соревновании. Но радости все-таки не было.
Пшеница за оврагом отравляла торжество. Конечно, Дубинин сам виноват, что взял непроверенного на деле помощника. Но спор спором, а хлеб… вот хлеб осыпается/
— Пропадает, — сказал Старцев. — А мы с ним, бывало, в эту пору…
— Нам на ту пшеницу печалиться не к лицу. Не наш участок… — Семен пренебрежительно швырнул в овраг ком сухой земли. — Скосим свою, поедем Дубинина на буксир брать. Время есть.
— Так-то оно так, а ты посчитай: три дня здесь протанцуем, пока туда переберемся — еще четыре дня пройдет. Сборы, переезд, то да се. А если агрегат Дубинина по-настоящему в ход пустить, за эту же неделю там ни одного колоска не останется. Рассчитал?…
— К Чему ты это говоришь? — удивился Семен.
— Эх, Сема, в одночасье всего не объяснишь… Одним словом, не в этом, так в другом году первыми будем… Не пропадать же хлебу! Перехожу в агрегат Дубинина. А ты тут и без меня теперь справишься…..
На отдыхе
— Стахановец?
Гаврила Александрович потер переносицу, покосился на врача. Он был озадачен таким вопросом. В родном городе его никогда об этом не спрашивали. Это само собой разумелось. Помедлив с ответом, он с достоинством сказал: