— Эге! Не по-нашему, долго спишь, — засмеялся старик. — Собирайся скорее, а то уедем, за целый день тоской изойдешь.
— А чего собираться-то? — ответил Гаврила Александрович, обрадованный исчезновением вчерашней натянутости. — Я готов!
Старик хитро поглядел на него.
— По горам, видать, не лазил! Свои туфли иди на скороходы обменяй.
— А чем же мои хуже? — помрачнел Гаврила Александрович, приняв слова старика за насмешку. — Сам делал!
— Ну, если хочешь без подошв домой притти, твоя печаль. А все-таки посоветовал бы сменить.
— Без советов обойдусь, — отрезал Гаврила Александрович.
— На их фабрике советов не слушают, — улыбнулся шахтер.
— Развелись, ненароком, желторотые птенцы, которые курицу учить собрались, — покраснел Гаврила Александрович, обращаясь исключительно к земляку.
Земляк махнул рукой.
— Он у нас всегда в ершах ходит, не обращай внимания. Поживешь с недельку — привыкнешь.
Но уж Гаврилу Александровича успокоить было трудно. Он твердо решил в душе, что над ним смеются, и, когда массовик стал рассаживать отдыхающих в автобус, отошел в сторону и на приглашение садиться буркнул:
— Куда тут старикам но горам лазить, мне и здесь хорошо!
Когда голубой автобус выехал за воротa, Гаврила Александрович пожалел было что не поехал, но потом, глянув на свои желтые фасонные туфли, заложил руки за спину и медленно двинулся по пустой широкой аллее в глубину сада.
Утренняя прохлада сменилась томительной жарой.
«А в горах, наверное, хорошо сейчас», — вздохнул Гаврила Александрович, вытирая платком лицо и шею. Время тянулось непривычно медленно, томительно до одури.
«А все из-за фабрики. Да нет, при чем тут фабрика? Мои заготовки на всю Волгу славятся, а до других цехов какое мне дело? Разве я директор?» — Гаврила Александрович вдруг остановился. Ему припомнилось, как вчера шахтер с гордостью говорил не о лаве, не об участке, не о своей работе, а о всей шахте! А почему, почему? Потому что план перевыполняют!
И Гаврила Александрович с горечью вздохнул.
«Теперь, небось, пошивочный с заготовочным ругаются. Конец месяца. Как уезжал, заготовка отставала… А могли бы, ох, могли бы план выполнить! И брак… Был бы порядок, не рвались бы, не гнались за количеством в конце месяца… А теперь вот люди насмехаются. Ни дед, ни отец насмешек не слыхивали, а сыну на старости лет услышать довелось!» — он пожал сухими покатыми плечами. «И жена тоже, собирала в дорогу, называется! Говорил, положи русскую рубаху, так нет, с воротничками сунула!» Он дернул воротник и в сотый раз вытер жилистую шею влажным платком.
Сестра нашла его в самой дальней аллее. Он понуро побрел в столовую и за обедом нехотя ел, а как только заслышал шум подъезжающего автобуса, скрылся в своей комнате.
Через открытое окно Гаврила Александрович услыхал веселые голоса, смех.
«Обо мне и думать забыли, — потеребил он усы. — Да кому я нужен?»
В комнате было душно. Мысль ворочалась вяло, как будто в голове растягивалась липкая патока. Хотелось к товарищам и в то же время останавливал колючий взгляд шахтера.
«Молод, молод, а не подступишься к нему, крутом, шельмец, прав!»
Сдвинув на край стола вазу с цветами, Гаврила Александрович устало облокотился и долго-долго покачивал головой в такт своим мыслям. Потом стал писать жене письмо. Писал медленно. Пальцы дрожали, и перо прыгало по бумаге, как тупой нож по коже.
«Насчет еды, Матвеевна, не заботься, — писал он жене. — Здесь только птичьего молока нет. А еще тебе сообщаю, стал, значит, я не стахановцем. И все из-за Гришки, начальника ОТК, и других прочих бракоделов, потому как я тут представляю вроде фабрику, то на меня и все шишки. А я был душевно спокоен за свои успехи, а мне про других ненароком напомнили. Жив я и здоров, передай нашим фабричным, кого увидишь, привет, а заодно добавь, чтоб ни дна им ни покрышки, бракоделам. Приеду, длинный разговор затею. А пока до свидания!»
Гаврила Александрович хотел было вложить письмо в конверт, но, подумав, добавил: «Может, в скорости вернусь. Какая жизнь, если из-за фабрики хлеб поперек горла становится! А потом, подняла ты забор или нет? Соседу напомни, чтобы козу непременно привязывал. Малину-то, малину обери как следует. А русскую рубаху нашел на дне сундучка. Ладно уж». Он крупно расписался и отнес письмо в почтовый ящик.
А вечером к нему зашел земляк.
— Заскучал? — громко говорил он. — То-то же! Говорил, ехать надо, а ты заупрямился, как конь норовистый. Гляжу — нет за ужином волгаря. Дай-ка, думаю, зайду, в шашки партишку сгоняю. Охотник я до шашек.