Хью наклонился и расстегнул на нем мундир. Эдди сказал:
— Я подумал, что если встану, то сумею задать им жару. — А потом заплакал. — Я умру?
Хью покачал головой:
— Вот еще выдумал.
Но он не был уверен, что пуля не пробила легкое.
Он перевязал рану и устроил Эдди поудобнее. Потом обошел весь окоп в поисках фельдшера, но не нашел; Хью знал, что сейчас бойня в разгаре. Затем он посадил Эдди, дал ему воды и отложил свою винтовку в сторону, зная, что для него — так же, как для Эдди — сражение на Хараме закончилось. Когда наступили сумерки и долину начали стремительно перебегать смуглолицые марокканцы в черных плащах, державшие винтовки в одной руке, Хью понял, что должен доставить Эдди в госпиталь. Кровь продолжала сочиться, а дыхание Эдди стало таким же частым и затрудненным, как его собственное. Хью спустился по склону холма, перекинув руку мальчика через плечо.
Он искал лазарет или карету скорой помощи, но не нашел ни того ни другого. Похоже, начиналось отступление. Боясь застрять в хаосе людей и техники, он устремился в сторону от передовой. Поддерживая навалившегося на него Эдди, Хью прошагал несколько миль и потерял направление. Когда облака закрыли луну и звезды, темнота стала полной. Время от время он бормотал Эдди слова утешения, но боль в груди становилась невыносимой. Жар отступил, сменившись ознобом, от которого стучали зубы. Хью понимал, что долго не выдержит, уронит мальчика и упадет сам.
Выстрелов слышно не было. То ли из-за темноты наступило затишье, то ли он слишком далеко ушел от линии фронта. Он еще никогда не ощущал такого одиночества. Когда впереди замаячило что-то черное, Хью чиркнул спичкой и увидел маленькую каменную хижину. Крыша была покрыта соломой, дверь распахнута. Он помог Эдди войти. На полу лежала солома и виднелось кострище. Приют пастуха, догадался Хью. Имело смысл переночевать здесь, а утром, когда рассветет, еще раз попробовать все-таки найти медиков.
Хью уложил Эдди на кучу соломы и укрыл своей шинелью. Скоро Эдди уснул. Хью сел на грязный пол и выглянул в дверной проем. Лихорадка вернулась; волны жара накатывали на него. Боль распространилась и охватила всю грудь, заставляя хватать воздух мелкими и частыми глотками. Хью догадался, что у него началось воспаление легких.
В конце концов он уснул. Хью приснилось, что он катает Майю на лодке неподалеку от фермы Блэкмер. Тепло, солнечно, берега заросли желтыми кувшинками. В воздухе шныряют золотые, сапфировые и изумрудные стрекозы. На ветке сидит зимородок в умопомрачительном оперении. Майя улыбается. Глаза у нее такие же светло-синие, как крылья зимородка.
Но весло цепляется за камень, лодка переворачивается, и они оба падают в реку. Под спокойной поверхностью воды открывается другая страна — мерцающие тени, дно реки, покрытое ракушками и устланное извивающимися лентами водорослей. Он старается поймать Майю за руку, помочь ей, но она ускользает и не дает до себя дотянуться. Вода наполняет его легкие, он пытается дышать, тело кричит криком, требуя воздуха. Кашлять больно… Очнувшись, он услышал частое и мучительное дыхание мальчика. Вскоре Хью снова задремал, то и дело просыпаясь от кошмаров.
Наконец Хью открыл глаза и сквозь дверной проем увидел серые очертания мерзлых холмов. Он тихо лежал, захваченный красотой рассвета, наслаждаясь тишиной. Потом повернулся, посмотрел на мальчика и увидел, что Эдди лежит неподвижно, а алое пятно на его гимнастерке потемнело и стало малиновым. Хью протянул руку, прикоснулся к лицу мальчика и обнаружил, что оно холодное.
Он знал, что умрет так же, как умер Эдди. При мысли о том, чего его лишила судьба, Хью охватил гнев. Он так и не женился, не завел детей, а ездил за границу только для того, чтобы воевать. Жизнь он прожил второсортную, с любовью сталкивался только в книгах и музыке, восхищался приключениями, но сторонился их. А сейчас у него отнимали даже это призрачное существование.