— У Сары и Билла нет детей. Сара будет рада, если в доме появятся малыши. А если будет с кем разделить домашние хлопоты, для меня это станет настоящим спасением. Я тут же встану на ноги.
Лицо Элен смертельно побледнело, она начала наматывать локон на палец. Сьюзен Рэндолл подошла ближе и обняла ее:
— Вы будете приезжать к нам в гости, правда, милая? Линкольн не так уж далеко. И Майкл будет рад видеть вас.
В тот вечер Элен устроила костер. Стояла жаркая середина лета, и пожухлые листья, веточки и сучки легко занялись. В небо поднялся голубой дымок.
Записки и дневник матери. Ее собственные куклы и плюшевый мишка. Стихи, которые она писала много лет назад, когда была девочкой, и о которых рассказывала Джеффри Лемону. Теперь Джеффри женат, у него двое детей. Письма, которые писали ей Робин и Майя. Робин была в Испании, а когда Майя приезжала в последний раз, Элен спряталась от нее в комнате на чердаке. У нее был Черный День. Она посмотрела в зеркало и поняла, что Майя начнет спрашивать, в чем дело.
Белое платье, которое она надевала на конфирмацию. Моментальный снимок маленького Томаса Сьюэлла. Она бросила фотографию в огонь и смотрела, как детское личико съеживается и исчезает в пламени. Шарф Хью, который он однажды оставил на крючке в коридоре дома священника; тогда Элен забрала его и спрятала, испытывая острое чувство вины. Кто-то сказал ей, что Хью умер, но она не помнила, кто. В то время у нее было плохо с головой… Все ее акварели, рассказы и наброски. Элен бросила листки в костер, увидела, что пламя жадно набросилось на бумагу, и начала следить за кружевными хлопьями серого пепла, исчезавшими меж деревьев.
Букетик диких фиалок, когда-то подаренный Адамом Хейхоу и засушенный в Библии. Когда Элен бросила цветы в огонь, они побурели, свернулись и исчезли. Отец прогнал Адама так же, как прогонял всех остальных. Потом она бросила в огонь содержимое нижнего ящика комода. Скатерти, наволочки, полотенца и мешочки с лавандой. Все то, что она собирала, еще когда была совсем девчонкой. Приданое для собственного дома. Теперь она знала, что никогда не выйдет замуж, что у нее никогда не будет своего дома и своих детей. Зубчатые фестоны опалились, сухая лаванда почернела и затрещала. На улице почти совсем стемнело. Элен долго стояла у костра и смотрела, как в жарком, душном воздухе пляшут оранжевые искры. Все, что осталось от ее надежд.
В эту ночь Элен не спала, а стояла на коленях у подоконника и смотрела на сад, залитый лунным светом, на деревню и раскинувшиеся за ней поля. В темноте гвоздики и флоксы казались серыми, а когда занялась заря и длинные лучи рассвета окрасили Болота золотистым, она увидела, что вокруг пусто и одиноко. Элен встала, оделась, спустилась на кухню и занялась церковной почтой. Достала большой ящик с письменными принадлежностями и начала писать. Потом перечитала написанное, не обнаружила в нем никакого смысла, но тем не менее надписала конверты и проштемпелевала их. Все это время Перси лежал у нее на коленях и мурлыкал, а потом сиганул к двери и стал проситься на улицу. Когда в половине седьмого пришла Айви и, жалуясь на больные ноги, нагнулась к плите со спичками и растопкой в руках, Элен начала помогать ей готовить завтрак. Овсянка, бекон, яйца, чай и тосты. Она выпила чашку чая и откусила от тоста несколько кусочков. Потом налила в раковину горячей воды, чтобы мыть посуду, посмотрела вниз и увидела свое отражение. Капли падали с мокрой руки, и ее лицо дробилось на тысячи зыбких кусочков.
В Эли был базарный день. Элен села за стол и попыталась составить список покупок. Попросила у отца денег на хозяйство, встала перед зеркалом и тщательно надела шляпу на нечесаные волосы. Элен понимала, что с ней что-то случилось, что-то ужасное и неуправляемое: дробящее сознание так же, как капли воды, падавшие в раковину, дробили ее отражение. Но она не знала, что с этим делать. Не знала, как снова составить куски в единое целое.
В автобусе от Торп-Фена до Эли она пела про себя. Главным образом, старые церковные гимны и романсы, которые пела у Саммерхейсов. Когда кое-кто из пассажиров смотрел на нее, она широко улыбалась им, и люди отворачивались. Автобус подпрыгивал на узких, пыльных проселках. С каждой стороны дороги от горизонта до горизонта тянулись поля, ручьи и болота. При виде этой пустоты и шири у Элен сдавливало грудь и перехватывало дыхание.
В Эли она немного побродила по базару с корзинкой в руке. Список остался на кухонном столе, и она не могла вспомнить, что собиралась купить. Было очень жарко, после бессонной ночи Элен чувствовала себя неимоверно усталой. Решив, что в соборе будет прохладнее, она вошла и села на скамью. Но высокие своды и обескураживающе огромные витражи надежно отгораживали Элен от Господа, которого она когда-то знала. Все здесь казалось таким пустым, таким темным… Шла репетиция хора мальчиков, и от тонких, высоких голосов у Элен заболела голова. Дирижировал хором человек в сутане. Девушка откинулась на спинку скамьи, и все поплыло у нее перед глазами. На мгновение Элен почудилось, что она следит за отцом. Какой-то мужчина, шедший по проходу, бросил на нее неодобрительный взгляд, и Элен поняла, что оставила шляпу в автобусе и забыла надеть чулки. В соборе зазвучало эхо осуждающих, требовательных и приказывающих мужских голосов. Элен нетвердо поднялась и вышла наружу.