— Ага, ты всегда был падок на такие дела, — сказал Джон Эллиот.
Джо вспомнил, что отец приравнивал игру на фортепиано к семи смертным грехам.
Он встал и закрыл крышку.
— Ты рано вернулся, отец.
— Ну да… Дела идут плохо. Хуже некуда. Мы работаем в одну смену.
Эта новость застала Джо врасплох. Впрочем, он тут же понял, что считать завод Эллиота нечувствительным к Великой депрессии было бы глупо. Подняв взгляд, он увидел, что Джон Эллиот смотрит на его босые забинтованные ноги.
— Спасибо и на том, что я сам еще хожу в кожаных ботинках… — пробормотал он. — Хочу подымить. Пошли в светелку, Джо. Покойница не любила запаха табака.
Они вышли из прелестной маленькой гостиной и перебрались в «светелку». Комната была огромной, чисто мужской, с колоннами, и абсолютно не соответствовала своему уютному названию. Джо думал, что это слово попало в лексикон отца, когда тот был моложе и беднее.
Джон Эллиот долго набивал и раскуривал трубку. Когда из трубки вылетело облако синего дыма, он сказал:
— У меня есть сигары, парень. А то могу набить еще одну трубку.
— А сигарет нет?
Отец снова насупился:
— А, эти дурацкие фитюльки… Всегда их терпеть не мог. Баловство для девчонок… Но о вкусах не спорят. Я пошлю за ними кого-нибудь.
Джо злобно пробормотал:
— Папа, у меня нет денег!
Отец снова посмотрел на него и сказал:
— Я так и думал. Но если помнишь, я рассчитываюсь с Туэйтами в конце месяца, так что могу купить тебе курева. А теперь налей нам по стаканчику и перестань суетиться.
Они молча пили шотландское и курили. В другой семье такая обстановка считалась бы товарищеской, но для Джо это молчание было нестерпимо. Слишком многое оставалось несказанным. Однако неизбежный вопрос прозвучал лишь тогда, когда за ростбифом с хреном последовал йоркширский пудинг.
— Парень, чем же ты занимался, если за восемь лет, что мы не виделись, не нажил ни кола ни двора?
Джо заставил себя забыть о скандалах, которые вынудили его уйти из Хоуксдена. Но думать о Лондоне было не легче. Когда он думал о Лондоне, то думал о Робин. О Робин, которой был нужен вовсе не он, а Фрэнсис.
— Папа, я работал в одном маленьком издательстве. Мы печатали брошюры, листовки и всякую мелочь.
Джон Эллиот фыркнул:
— Судя по тому, что ты мне присылал, коммунистическую галиматью… И что, прибыльное было дело?
Джо покачал головой:
— Не очень. Чтобы свести концы с концами, приходилось подрабатывать в пивной.
— Мой сын разносит кружки… С его-то образованием…
Крыть было нечем. Долгие годы независимой жизни закончились ночлежкой и полным безденежьем, когда не на что купить пачку сигарет.
— Все эти шикарные школы — напрасный перевод денег… Джонни еще смог бы чего-то добиться, но ты, Джо… Тебя научили там гладко говорить и думать, что ты лучше нас, грешных…
Отец осекся и пробормотал что-то неразборчивое. Джо почувствовал приближение знакомого гнева.
— Папа, я никогда не считал себя лучше, чем ты.
— В самом деле? — Выцветшие серо-голубые глаза Джона Эллиота посмотрели в глаза Джо. — А я-то думал, что там тебя научат уму-разуму. Твоя мать не хотела посылать тебя в эту школу. Может быть, она была права.
Его родители никогда не ссорились, умудряясь обитать в одном доме и при этом вести раздельную жизнь. Раздельные спальни, раздельные гостиные, разные интересы и разные знакомые. У Джона Эллиота был завод. А у Терезы — музыка, письма и ее единственный ребенок.
— А что теперь, Джо? Теперь, когда ты вернулся?
Понадобилось невероятное усилие воли, чтобы проглотить собственную гордость. Но Джо справился с этим и сказал:
— В Лондоне у меня ничего не вышло… Ты сможешь найти для меня какое-нибудь занятие?
Отец встал из-за стола, повернулся спиной к Джо и уставился в камин.
— Что ж, раз такое дело… Времена паршивые, но ты и так слишком долго валял дурака. Только сначала подстригись, приоденься и нарасти мяса на ребрах. Не хочу, чтобы мой сын выглядел как бомж-дистрофик.
На Новый год вернулись туманы, погрузившие Лондон в желтовато-серую мглу. От тумана Робин стала кашлять сильней; кроме того, туман отражал ее нынешнее душевное состояние. Она чувствовала себя сбитой с толку: ее работа, интересы, отношения с друзьями и, что самое ужасное, личная жизнь внезапно усложнились и превратились в хаос. Материал для книги был почти собран, но почему-то последние главы давались ей с трудом. Ее комната была завалена грудами документов, папок, книг и рукописных заметок. Во время очередной уборки, всегда проходившей по четвергам, младшая мисс Тернер поменяла пачки местами; вернувшись из библиотеки, Робин схватилась за голову.