– Что это?
– Новая картина.
– Нет, серьезно. Ты чем ее рисовал? И, кстати говоря, почему?
– Не понравилась? Как тебе, интересно, «Нагая» придется?
В центре полотна начала проступать обнаженная Ахико.
– Ты чем рисовал?
– Стеками. Набрал прутьев, наточил стеков. С сотню, наверно, да только половину выбросил – никуда не годные получились. Так сказать, промышленные отходы.
– Эти, что ли?
Нацуэ опустилась на корточки возле картонной коробки.
Там осталось штук пятьдесят стеков, на самом дне. Остальное я отвез Акико.
– Вот так сюрприз. Изобрел новый метод.
Я сунул в зубы сигарету. В мастерской не отапливалось и мне стало зябко. Спустился в гостиную, развел в камине огнь.
Нацуэ не выказывала намерения спускаться. Я начал переодеваться, снял халат, надел рубашку, толстый свитер и наконец услышал шаги: Нацуэ спустилась по лестнице, но заходить в гостиную не спешила.
– Знаешь, ты когда-то полотно изрезал, у меня сердце кровью обливалось. Теперь я понимаю, что к твоим картинам нельзя так относиться – они существуют совсем в ином измерении.
Наиуэ стояла в дверном проеме, не пытаясь зайти в комнату. Этот жест говорил сам за себя: она чувствовала себя отверженной.
– Разреши мне ее продать.
Голос Нацуэ немного дрожал.
– Даже не продать, а представлять. Я не ради денег.
– Меня продажа картин вообще никогда не интересовала. С голоду не умереть – и достаточно.
Я взглянул на Нацуэ, которая все еще стояла в дверях, и вымученно улыбнулся.
– Ладно, забирай, пока я ее в клочки не искромсал.
Нацуэ пулей сорвалась с места. Взбежала по ступенькам на второй этаж, в мастерскую, и скоро уже спускалась вниз, зажав под мышкой картину.
– Я тогда поеду, без секса. Сейчас из этого ничего хорошего не выйдет – я все буду о картине волноваться.
Я рассмеялся. У меня уже из головы вылетело, как выглядела эта картина – будто приснилась. Через пару дней вообще забуду о ее существовании.
Я подкинул в огонь свежее поленце.
– Думаю, она вполне сгодится на выставку современного искусства. Поздновато, правда, но, может, покажу ее как авторскую работу. В таком случае дороже выйдет. Это мне оставь, ладно?
– Без проблем.
К тому времени я уже потерял интерес и к Нацуэ, и к полотну.
– А та обнаженная…
Нацуэ даже не порывалась зайти в гостиную.
– Это твой идеал, да? Я с первого взгляда все поняла. «Идеалом» Акико можно было назвать лишь в шутку: для меня эта девушка была реальна как никто.
– Не думала, что у тебя есть образ женщины-мечты. Впрочем, ты не перестаешь меня удивлять.
– Хватит.
– Ничего, если мы сегодня не будем спать?
– Нормально.
Нацуэ зашла в комнату и прижалась губами к моим губам. Я взял ее за плечи и отстранил от себя. Она устремила на меня проницательный взгляд, потом отвернулась и вышла.
Я подкинул в камин поленце и смотрел на разгоревшееся пламя. Время пролетело незаметно. Помню только, как я подкладывал дрова в огонь.
За окнами смеркалось. Пора было ехать к Акико, а я так и валялся на диване.
С гор доносились ночные звуки. Ухо улавливало ощутимую разницу: днем природа звучала по-другому.
Я поднялся на второй этаж, в мастерскую, и какое-то время стоял перед портретом Акико. Во мраке отчетливо проступал обнаженный силуэт на полотне. Он что-то мне говорил, мне одному, а я ему что-то отвечал.
С Акико я бы никогда не стал настоящим мужчиной. Когда наши губы соприкасались и сливались тела, даже тогда я не был мужчиной.
Как бы там ни было, а я напишу для нее портреты – тот, что здесь, и тот, что у нее в доме. Оба нарисую. Может, это приблизит меня хотя бы на пару шагов к обретению заветной мужественности.
Я включил свет.
Выдавив на палитру черной и белой красок, стал накладывать тени. Тени, которые после я уже не смог бы передать оттенками и полутонами – уныние сердца. Я нарисовал их в зрачках Акико, на ее щеках и в основании шеи. На кончиках ее пальцев. Тени, которые все равно потом скроются под краской цвета кожи.
Когда я наконец взглянул на часы, стояла глубокая ночь.
Я спустился к очагу, налил себе выпить и очень скоро захмелел. В полупьяном состоянии я решил, что попробую стать мужчиной. Получится ли стать полноценным самцом? Что-то мне подсказывало, что все равно не выйдет, но во хмелю мнилось, что попробовать все равно стоит. Прежде чем окончательно напиться, я пошел спать.
Зазвонил телефон.
Стояло утро. Не обращая внимания на трезвон, я облачился в свою одежду для пробежек и вышел на улицу. Первый пот выступал минут через тридцать, и еще минут тридцать надо было перепотеть тот первый пот. А если по каким-то причинам я не бегал, фаза гидроцефалии затягивалась на целый день, и весь день я ходил с чувством, что в голове бултыхается вода.
Зима не обольщает – не то что осень. Воздух жалит. Все прозрачно и ясно, никакой смуты. Я бежал, задрав голову. Вокруг заплатами лежали снежные наносы, словно тени на пейзаже.
Вернувшись в хижину, я принял душ, открыл банку пива, уселся в гостиной, и тут снова зазвонил телефон. Я предположил, что это Акико, и поднял трубку.
– Как поживаешь, сэнсэй?
Голос Номуры.
– Отлично. Отрезан от всего мира.
– У меня тут парень нарисовался, точь-в-точь твое отражение. Он может открыть тебе нечто о тебе самом. Хочешь, организую встречу?
– Не хочу никаких встреч.
– Повторюсь, ты увидишь себя со стороны. Разве неинтересно?
– Знаешь, Номура, я тебе кое-что объясню: Художник не рисует зеркальных отражений. Во всяком случае, я не рисую и зеркалам не верю.
– А зеркала тут ни при чем. У этого парня нет ядра, стержня, он полый внутри. Я же говорю, он – твое отражение.
– Мне неинтересно.
– Он убил человека, но его не судили – судья признал его невменяемым. Я как раз статейку о нем пишу, и мне подумалось, а не свести ли вас, ребята. Не подумай, я не утверждаю, что ты умственно неполноценен, просто в этом человеке ты мог бы увидеть себя.
– Тоска зеленая.
– Это ты о себе? Нагоняешь тоску, значит?
– Ты видел отражение самого себя в каком-нибудь приятеле? Мне это куда интереснее.
– Я писатель.
– Тогда не путайся и поищи другие отражения.
– Ну встреться с ним ради меня, я прошу.
– И не думай.
– Но со мной же встречался, ведь встречался же?
– Любопытно было посмотреть, как воспринимают мир такие, как ты.
– Я его привезу.
– Не надо.
– Если он со мной приедет, тогда тебе придется с ним встретиться. Я прошу твоего разрешения.
– Если я не хочу с ним видеться, то и не увижусь – попросту глаза закрою.
– Все, мы приедем.
Больше говорить было не о чем, и я повесил трубку.
Едва стемнело, подъехала машина Акико. Гостья ни словом не обмолвилась о том, что я не приехала накануне, и вместо этого сослалась на вылазку в город.
– Виллы пустеют: все разъезжаются. В городе как в супермаркет зайдешь – сразу заметно.
– Вполне предсказуемое явление.
Акико не делала попыток подняться в мастерскую. Наверно, боялась узнать, что я работаю над другим полотном. Холст у нее дома был уже покрыт толстым слоем краски, хотя я нарисовал одно лишь лицо.
– Рождество скоро, сэнсэй.
– Рождество? Надо же.
– В городе повсюду музыка будет. Правда, зимовать мало кто остался. Пустынно там как-то.
Я и не думал ни о каком Рождестве, давно уже праздники меня не интересовали. Даже в Нью-Йорке я не проникался новогодним настроением. Наоборот даже, накатывала депрессия.
– Давай поставим у тебя елку, – предложил я.