Я вытянулся на кровати, положив голову на руку, — совсем как Элисабет на травке в обеденный перерыв.
Мы шагаем по лужайке к планетарию.
— Вот он, кажется, — она указывает на здание, замотанное в такую серую сетку, какую на дома натягивают во время ремонта.
Остановилась, изучает карту.
— Да, здесь. Интересно, там открыто?
Мы отыскиваем вход.
— к, Насчет «закрыто» ничего не сказано, — замечает она и осматривается.
По тротуару шагает цветной мужчина в сизых форменных брюках с черными лампасами; в руках у него пакет с жирными пятнами. Мужчина заходит под сетку.
— Извините! — кричит Элисабет и исчезает под сеткой следом за мужчиной. — Извините, это планетарий?
Я иду за ней и оказываюсь на лестничной клетке с двумя разными лестницами: одна ведет налево, другая — направо. Мужчина с пакетом уже поднялся на левую площадку; Элисабет бежит следом, чуть отставая, и все кричит:
— Извините, здесь открыто?
Мужчина с мешком торопливо шагает дальше, подкованные металлом носки ботинок стучат по мрамору ступенек.
Возле правой лестницы стеклянная будочка — билетная касса. Рядом с ней латунная табличка с указанием цены и часов работы. В будке пустой письменный стол, со спинки стула свисает синяя кофта.
— Эй! — зовет Элисабет.
В громадном вестибюле гудит эхо. Элисабет повторяет:
— Э-эй!
Никто не отвечает.
— Как его фамилия? — спрашивает Элисабет.
— Бафорд, — отвечаю я. Элисабет кричит:
— Билл Бафорд, пришел ваш сын!
«Сын, сын, сын», — отвечает эхо.
— Пошли! Элисабет начинает подниматься по левой лестнице. Я иду по правой. Двадцать длинных шагов — и мы встречаемся на первой площадке.
— Билл Бафорд! — зовет Элисабет с площадки в вестибюль.
— Может, сейчас обед или вроде того, — бормочу я.
Элисабет кивает, указывает на следующую лестницу — та ведет к потолку-куполу из зеленого стекла. Потом берет меня за руку и тащит за собой.
Под куполом жарко и пыльно.
— Здесь закрыто. — Элисабет рассматривает отпечатки наших шагов в пыли. Мы прошли как по свежевыпавшему снегу.
Элисабет указывает на коричневую деревянную дверь.
На двери табличка «Служебный вход». Элисабет открывает, я вхожу следом.
За дверью тянется узкий длинный коридор, по обеим его сторонам маленькие кабинетики. Двери не больше чуланных, на них картонные таблички с именами.
— Нельсон, Сойер, Хосс, Маверик, — читает Элисабет.
Мы подходим к последнему кабинету. Дверь открыта, пахнет кофе. Радиоприемник играет Love Me or Leave Me. Элисабет стучится, толкает дверь. За письменным столиком темного дерева сидит мужчина, которого мы видели на улице. В у него недоеденный пончик, рядом пенопластовый стаканчик с кофе.
— Извините, — начинает Элисабет, — мы ищем Билла Бафорда.
За углом, — отвечает мужчина; на губах у него сахарная пудра.
— Он здесь? — У меня тяжело колотится сердце.
— Минуту назад был. — Мужчина запихивает в рот остатки пончика, вытирает пальцы салфеткой, сминает ее в шарик и точным броском отправляет в мусорную корзину в углу.
Мы выходим.
Дверь закройте! — кричит мужчина нам в спину.
Дверь пригнана неплотно, такую как следует не закроешь. Элисабет уже скрылась за углом. Здесь, наверху, ужасно жарко. Я расстегиваю рубашку до самого ремня. Воздух сухой, как в сауне, в нем вьется пыль от шагов Элисабет, и я чихаю. Слышу, как она кричит:
— Идем, это здесь!
Я резко проснулся, посмотрел на часы на подоконнике, схватил спортивный костюм и пустился в путь.
Во дворе стоял давешний мальчик. Я рысцой направился к метро; мальчик смотрел мне вслед, не выпуская руль красного велосипеда из рук.
На станции было прохладно, а дремота из меня еще не выветрилась. Неприятно. Я проехал одну станцию, а остаток пути до спортзала прошел пешком. К окну изнутри был прилеплен кусок картона, на котором Иво зелеными чернилами начертал: «Тренировки начинаются в понедельник, 17 августа, в 18:00».
Я толкнул дверь и вошел. Возле шкафчиков стояли Вилле и Петтер, развязывали шнурки.
— Как дела? — Я гулко хлопнул Петтера по спине.
— Все путем, — ответствовал он. — Иво уже бесится.
— Я проспал.
— Он так и сказал, — заметил Вилле. — «Дрыхнет, небось, как всегда».
Я напялил старый тренировочный костюм. Он оказался маловат, и выглядел я в нем по-дурацки. Майка не доходила до трусов, трусы были узки в промежности, большие пальцы торчали из дыр в кроссовках. Я вышел в зал. Иво, прислонясь к канату, наблюдал за двумя парнями в спарринге. Парни тяжелые, не моей весовой категории. Я подошел ближе.