— Конечно-конечно! — отозвался тот, с табаком. Он сорвал с себя бейсболку и низко поклонился, держа ее на отлете. Его приятель распахнул передо мной дверь.
Когда я вошел в театральную аудиторию, тощая девушка — кажется, ее звали Астрид — в красной юбке, с босыми ногами, что-то делала со стулом. Все смотрели. Янос прервал ее:
— Хорошо! Вы видели, как предмет превращается в то, чем изначально не является. А теперь пойдем дальше. Вам предстоит здесь, на сцене, попытаться выразить свои чувства. Работать будете по трое, сидеть на трех стульях рядом друг с другом. Нельзя говорить, нельзя смотреть друг на друга. Можно только чувствовать, что происходит в вашем общем теле, а потом усиливать возникшие чувства при помощи жестов или мимики. Если кто-нибудь согнет ногу — остальные тоже должны согнуть ногу каким-нибудь нарочитым образом. Всё преувеличивать, всё усиливать. Итак, кто начнет?
— Я, — сказал я. — Извините за опоздание. Я проспал.
18
О, возлюбленные братья и сладчайшие сестры! Что знаете вы о любви, которая живет в теле? Что знаете вы о вожделении, живущем в коже, в плоти, в жировых клетках и в мышцах, в отдельных атомах, во всех наших тканях от пружинящих стоп до развевающихся волос?
Летними ночами, когда я не мог уснуть, я стоял в свете сумерек и смотрел на сплетающиеся в двуспальных кроватях тела.
Мне было десять лет, о братья мои и сестры, и в кошмарных снах мне являлся большой нож.
Янне Холм откашлялся.
— Контроль, — завел он, откинувшись на спинку стула и возложив ногу на табурет, который поставил рядом с кафедрой, — как было бы просто, если бы всё дело заключалось только в контроле. Но нет. Искусство — сложно устроенный механизм, подобный автомобилю, где задние колеса тянет в одном направлении, а передние — в другом. Одна пара колес называется контролем, другая пара называется хаосом. Из хаотического произрастают свободные ассоциации, ведомые снами, мыслями, идеями, представлениями, неверно понятыми вещами и бредом. Из этого безудержного потока выделяется нечто, обретает форму, и это нечто принуждает к рабскому труду тиран, которому имя — целостность. Искусство творит целостность из хаоса посредством контроля.
Янне посмотрел в потолок, взял из лежавшей на кафедре коробочки леденец для горла. Я оглянулся. Все слушают. Элисабет — c открытым ртом.
— Поэтому труд художника — труд крайне болезненный. Его разрывает, одна пара колес тащит его в одну сторону, а другая уводит в совершенно ином направлении. Такова боль любого художника: будь он живописец, музыкант или актер, кинорежиссер или танцор — это справедливо для них для всех. Художник — раб идеи о целостности, а целостность формируется при помощи ассоциаций, которые при помощи строгого контроля мало-помалу обретают форму.
Элисабет положила локти на спинку сиденья, и я, наклонившись, случайно задел ее. Через меня словно пропустили электрический разряд. Я постарался сесть так, чтобы задевать ее локоть как бы незаметно. Она, открыв рот, слушала Янне, который перекатывал во рту леденец и все говорил, говорил. Просто фонтан какой-то. Он обожал звук собственного голоса. А я обожал Элисабет. Любил ее, как никого еще не любил.
Янне посмотрел на часы, лежавшие перед ним на кафедре.
— Продолжим в следующий раз. Всего хорошего.
Он встал, взял часы и портфель и вышел — мы и подняться не успели.
Элисабет повернулась ко мне:
— Ты понял, о чем он говорил?
— Ой да ну. Пургу всякую слушать. Я хочу быть актером, мне нужно кино, а не излияния чувака, который считает себя неимоверно крутым.
— А мне показалось интересно.
Мы поднялись и вышли.
— Да ну, — повторил я. — Булочки в буфете — и то интересней.
Когда мы спускались, Элисабет схватила меня за руку. Словно спасала мне жизнь или вроде того.
— У Патриции день рождения!
— Круто.
— Она тебя приглашает! — крикнула Элисабет, словно я стою где-то во дворе, и к тому же впилась ногтями мне в руку.
— Ай, не царапайся.
— Извини, я только что вспомнила. Ты придешь?
— Куда?
— К Паддан на праздник? Она меня специально попросила, чтобы я тебя позвала. «Пригласи того героя», вот что она мне крикнула сегодня утром, уже когда я уходила. Вспомнила про тебя, хотя только проснулась и еще в кровати лежала.
— Когда?
— Сегодня.
— У меня тренировка.
— Какая?
— По боксу. Иво взбесится, если я пропущу. Уже второй раз, как они начались.
Элисабет вздохнула и пошла вниз по лестнице. У дверей ошивалась кодла в бейсболках; парень в футболке крикнул: