– Лес, похоже, рассердился, – замечаю я, кивая в сторону гор, над зазубренными северными склонами которых низко стелются облака. Нет, к нынешним зимним бурям Елена Уокер со своим заклятием никакого отношения не имеет, тут что-то другое. На озеро постепенно опускается тьма – предвестница, что вскоре что-то должно произойти. Я засовываю руки в карманы куртки, топаю ногами, чтобы разогреть их.
– Да, этому лесу характера не занимать, – соглашается мистер Перкинс, едва заметно улыбаясь. – Лучше его не злить.
«Одиноко стоящее дерево может накопить ненависть только в своей коре и изъеденных насекомыми листьях – так начинается написанное от руки примечание на полях в книге заклинаний. – Но целый лес способен сплести такую густую сеть злобы, так прочно укоренить ее, что никто не сможет целым и невредимым пройти через такое место».
Эта мысль, возможно, пришла ко мне запоздало. Суровое, жесткое напоминание, что лесу верить нельзя. Деревья могут плести заговоры. Они наблюдают. И они просыпаются.
Я отвожу взгляд от гор и спрашиваю:
– Вы сегодня утром здесь никого не видели?
Мистер Перкинс вытирает вспотевший лоб, затем прикладывает к нему руку козырьком и смотрит вокруг, напоминая капитана, который высматривает землю посреди бескрайнего синего моря.
– А ты кого ищешь? – спрашивает он.
Я не уверена, что мне хочется что-либо объяснять ему про Оливера. И вообще обо всем. Поэтому я просто говорю.
– Парня одного из лагеря.
Мистер Перкинс тяжело, словно на трость, опирается на ручку старой проволочной метлы и спрашивает:
– Те парни беспокоят тебя? – его лицо становится серьезным, седые брови поднимаются дугой. Мистер Перкинс готов защищать меня. Вообще-то я отношусь к нему почти как к своему дедушке, а порой мне кажется даже, что он заботится обо мне больше, чем моя собственная мать. – Если они только посмеют сказать про тебя что-то нехорошее, дай мне знать, а уж я…
Он боится, что меня в лицо будут называть ведьмой. Будут швырять в меня камнями, как привыкли это делать местные жители, завидев возле озера кого-то из Уокеров. Он беспокоится, что я могу оказаться хрупкой, как лед, и сломаюсь от резкого слова.
Но я унаследовала от бабушки гораздо больше, чем он думает.
– Они ничего мне не сделали, – успокаиваю я его и даже улыбаюсь.
Мистер Перкинс выпячивает подбородок.
– Хорошо, хорошо, – говорит он, затем распрямляет плечи, борясь со своей уставшей, сгорбившейся спиной. Его левая рука начинает дрожать – такое в последние годы случается довольно часто, – и мистер Перкинс прихватывает ее своей правой рукой, чтобы унять дрожь. – Нет, сегодня утром я никого здесь не видел, ни парня, ни оленя, ни потерянной души.
– Он мог и раньше пройти, еще до рассвета, – я поджимаю губы, мне становится неловко за свой глупый вопрос. Что я отправилась по оставленным в снегу следам Оливера.
Пытаюсь представить, как Оливер затемно, не попрощавшись, выходит из дома и петляет среди деревьев, словно желая что-то скрыть, и не хочет, чтобы его выследили.
Оливер ушел, и боль начинает иголками впиваться мне под кожу. Я не хочу этого чувствовать. Глубже я эту боль не пущу. И не позволю этому парню выбить меня из колеи.
– Извини, но тот, кто здесь прошел, был умнее кролика, – качает головой мистер Перкинс. Он обводит озеро взглядом, словно припоминая что-то, почесывает под шерстяной шапочкой, из-под которой вылезает клок его седых волос. – Сама знаешь, найти кого-то в наших лесах сложно… – он вздыхает и добавляет, переминаясь с ноги на ногу: – Если этот кто-то не хочет, чтобы его нашли.
Фин убегает с причала, возвращаясь к оставленным на снегу следам Оливера.
Вероятно, мистер Перкинс прав. Если Оливер не хочет, чтобы его нашли, то, наверное, мне лучше всего оставить его в покое. Вернуться домой. Я бросаю взгляд на горы, с которых сползает и начинает опускаться над озером темная волна облаков.
– Через час примерно буря, похоже, начнется, – говорю я мистеру Перкинсу. – Может, вам лучше домой уйти?
Мистер Перкинс издает странный смешок, который, кажется, зарождается у него где-то глубоко внутри, даже, может быть, начинается от пальцев ног.
– Ты точь-в-точь как твоя бабушка, – говорит он, прищелкнув языком. – Всегда обо мне печешься, – он машет рукой и начинает снова скрести своей метлой по доскам причала. – В моем возрасте час тянется как целая вечность, – добавляет старик, сметая снег с причала на замерзшую поверхность озера. – Уйма времени.
Вместо того чтобы попрощаться со мной, он начинает напевать себе под нос знакомую мне песенку – ту самую, что очень любила бабушка. Поется в ней, насколько я помню, о каких-то потерявшихся зябликах, что улетели слишком далеко на восток с ядовитыми ягодами в лапках. И искали там всех, кто устал и у кого разбито сердце. А еще о том, как мимолетно время и как стремительно оно ускользает, словно вода сквозь пальцы. Услышав эту песенку, я чувствую боль в груди, и меня охватывает странная печаль, от которой я, наверное, никогда не избавлюсь.