Прежде чем заснуть, произнеси три любых слова на языке, на котором ты хочешь заговорить, держа при этом свой язык зажатым между указательным и большим пальцами.
В течение недели ешь только овес и редиску.
Когда Луна войдет в свою следующую четверть, ты будешь свободно владеть чужим языком.
Оливер
– Ты меня напугал, – говорит Нора, широкими шагами входя в дом, а затем разворачиваясь ко мне на каблуках. Ее волосы расплелись из косы, темными прядями прилипли к шее, щеки раскраснелись от мороза, и на их фоне особенно яркими кажутся белки глаз.
– Прости, – отвечаю я.
Она поднимает брови, словно ждет более подробных объяснений. Та мягкость – даже нежность, с которой Нора относилась ко мне в ту первую ночь после того, как нашла меня в лесу, исчезла. Сменилась недоверием, сомнением. Даже страхом, возможно.
Похоже, в ее глазах я становлюсь злодеем.
– Что ты там делал, в лесу? – спрашивает она.
У меня дрожат руки, и я сжимаю кулаки, чтобы она этого не заметила.
– Увидел, что Ретт и остальные удрали из лагеря, – говорю я. «Правду, говори ей только правду». – И я пошел следом за ними.
– Зачем? – задает следующий вопрос Нора, и у нее на переносице появляются тонкие вертикальные черточки морщин.
– Я им не верю, – повторяю я, что уже говорил прошлой ночью. У моих ног успела натаять целая лужа, но я не спешу снимать ботинки. Не знаю, разрешит ли мне Нора еще раз остаться у нее. Хочет ли она вообще видеть меня в своем доме. Верит ли она мне. – Увидел костер, увидел тебя и решил убедиться, что с тобой все в порядке, – добавляю я.
Нора прищуривает глаза, она словно поражена чем-то и при этом испытывает боль.
– Тебе не нужно было идти за мной, – говорит она. – Или защищать меня.
– Знаю.
И я действительно знаю. Она не слабая, не хрупкая, почти ничего не боится, и характер у нее железный. Нора – она как буря, что срывает крыши и валит деревья. Все так, но мне нужно было убедиться, что она в безопасности. Необходимо было находиться ближе к ней. Только рядом с ней одной меня отпускает ощущение пробирающего до костей холода, отпускают мучительные воспоминания о лесе. Она разгоняет тьму, всегда стараясь докопаться до сути.
Нора шумно выдыхает воздух и скрещивает руки на груди.
– Где ты был сегодня утром? – спрашивает она.
– Не спалось.
Она поджимает губы, не веря мне.
– Я шла вдоль озера по твоим следам, – признается Нора. Ее волк поднимает голову с пола и нюхает воздух, учуяв незнакомый запах, затем вновь кладет голову на лапы. – Зачем ты ходил на кладбище?
Я впервые отвожу взгляд, впервые не хочу говорить то, о чем она хочет знать. Просто не знаю, как объяснить ей, что я помню, что чувствовал. Ведь это всего лишь осколки воспоминаний, но они колют, обжигают, как только я пытаюсь сосредоточиться на них.
– Мне кажется, я был там в ту ночь, – отвечаю я. И это единственное, в чем я, пожалуй, полностью уверен.
– И ты стоял у могилы Уиллы Уокер?
Слепящая боль начинает пульсировать у меня под веками.
– Да.
– Почему именно возле ее могилы?
– Я не знаю, – сердце грохочет у меня в ушах, огненная лава готова выплеснуться сквозь трещины в моем черепе. – Но мне кажется, что я был там не один.
– Там были те парни, что жгли костер сегодня ночью, да? – спрашивает она.
Я молча киваю.
– И Макс тоже? – спрашивает Нора, и этот вопрос ударяет меня в грудь, словно кончик остро заточенного лезвия.
Макс.
Я вздрагиваю, услышав его имя.
– Ты помнишь его? – продолжает Нора.
Я трясу головой, идущий от печки жар вдруг кажется мне невыносимым, а воздух в комнате слишком плотным, чтобы его можно было вдохнуть.
– Нет, – произношу я вслух. Лгу. Лгу легко и быстро.
– Он умер, Оливер, – говорит Нора, покачивая головой, и мне хочется сказать, что не был я там, не был, и не имею к этому никакого отношения. Хочу сказать, но не могу, потому что ни в чем не уверен, а холодный взгляд Норы ранит меня сильнее всего. Ранит, потому что я могу оказаться злодеем с бессердечным взглядом, злобным смехом и тайнами, спрятанными глубоко-глубоко в черной душе.
Она боится меня – кто я есть на самом деле, боится, что я мог совершить.
Возможно, так и должно быть.
– Я хотел бы… – свой голос я ощущаю как лезвие бритвы, которое проводит линию, отделяющую ложь от правды. – Жаль, что я не могу вспомнить, – с трудом договариваю я.
Нора прижимает к вискам ладони – блестит в отсветах огня кольцо на пальце. Она не знает, чему верить.
Я не должен быть здесь. В ее доме. А она не должна верить мне.
Я тянусь к двери, толчком открываю ее, впуская в дом порыв ветра, который хлещет по стенам, по занавескам, по длинным шелковистым волосам Норы. Я не говорю «прощай».