– Иногда наш мозг хочет, чтобы мы что-то забыли, – говорю я, и мой собственный голос кажется мне слишком грубым, шершавым, словно галька на берегу озера. Сидящая внутри меня боль растет, усиливается. У меня самой есть вещи, о которых мне хотелось бы забыть.
Как, например, тот день, когда умерла бабушка и оставила меня одну. Точнее, оставила меня с мамой, которая не хочет видеть меня такой, какая я есть.
– При этом становится не так больно, – добавляю я.
Оливер печально смотрит на меня, и я очень хорошо понимаю его. Мне хочется протянуть руку и накрыть ею ладонь Оливера. Прикоснуться к его щеке, к груди. Хочется утешить и сказать, что все будет хорошо. Но момент уже упущен.
– Моя бабушка любила повторять, что наш сон смывает, как вода, события прошедшего дня, – произношу я слова, которые очень часто утешали меня саму. – Что сон – лучшее лекарство почти от всех неприятностей.
Я откидываю одеяло и забираюсь в постель. Оливер обходит кровать с противоположной стороны, медлит немного, а затем ложится рядом со мной, и я начинаю гадать, о чем он сейчас думает. Дышит Оливер тяжело, прикрыв глаза, словно хочет не видеть меня. Словно я мешаю ему, словно я та, кому нельзя доверять.
Я задуваю свечу на прикроватном столике, и в мгновение ока комната погружается в темноту – невообразимо глубокую темноту. Даже слабенький лунный свет не проникает больше в окно. Матрас прогибается, когда Оливер кладет голову на подушку и смотрит на потолок с подвешенными над моей кроватью странными предметами – веточками, кусочками коры и пучками травы. Я чувствую смущение: это какие-то детские вещицы. Вещицы, собранные маленькой девочкой, которая все еще верит в удачу и плюшевые сны.
Внезапно мне приходит в голову, что мой дом полон незнакомых, в общем-то, мне людей. Парень, которого я нашла в лесу, и девушка, которая всего лишь несколько дней назад только фыркнула бы, попроси я у нее карандаш на уроке. Фыркнула и не дала бы. Честно говоря, мне нравится, что здесь Оливер и Сюзи: с ними дом кажется наполненным жизнью.
А я впервые за долгое-долгое время не чувствую себя одинокой.
Спальня на чердаке наполняется звуками нашего дыхания: вдох – выдох – вдох – выдох, и тишиной между ними. Я чувствую себя совершенно свободно и спокойно, словно Оливер уже давно, сотни раз, всегда спал здесь, на моей кровати.
Но вскоре тишина начинает раздражать меня, я не могу уснуть, и чувствую, что Оливер тоже ворочается рядом со мной – значит, тоже не спит.
– За что тебя отправили в лагерь? – задаю я вопрос, который мучает меня с той первой минуты, когда я нашла Оливера в лесу. Правда, раньше я не решалась спросить его об этом: слишком боялась услышать ответ, наверное.
Дыхание Оливера становится более частым и не таким глубоким, как до этого. Несмотря на темноту, я чувствую, буквально вижу, как напряженно сжимаются его зубы.
– Мой дядя. Это он послал меня сюда. Не хотел больше иметь со мной дела…
Конец фразы повисает в воздухе. Такое впечатление, словно мысль Оливера разломилась пополам. Ну, и где же ее вторая половинка?
– Ты всегда жил со своим дядей? – осторожно спрашиваю я, опасаясь, что ему вовсе не захочется отвечать на этот вопрос.
Оливер молчит так долго, что я уже не надеюсь вновь услышать его голос. Однако спустя какое-то время он откашливается и говорит:
– Нет. Не всегда. Мои родители умерли год назад… – тут его голос на секунду умолкает, но затем Оливер добавляет: – Автомобильная авария. Всего в паре километров от нашего дома.
Острая боль пронзает мою грудь. Я не должна, ни за что не должна была спрашивать его об этом.
– Сочувствую, – произношу я никчемное, ничего не значащее слово, которое всегда пролетает мимо и не удерживается в памяти.
– Своего дядю я, можно сказать, почти не знаю. Он никогда не хотел, чтобы я жил с ним, – продолжает Оливер. – Поэтому он послал меня сюда, – он проводит ладонью по волосам, затем его рука безвольно падает на одеяло. – Даже если я сбегу отсюда, мне некуда будет пойти.
Я едва вновь не говорю «Сочувствую», но вовремя останавливаю себя. Не хочет он слышать этого «сочувствую» и правильно делает.
Мне самой было ненавистно это слово, когда его произносили люди после смерти бабушки, и жалость буквально сочилась тогда с их языков. А еще подчеркнуто скорбное выражение, печаль в глазах…