– Оставь меня в покое, – шепчу я сквозь зубы, но поздно. Мотылек уже исчез.
Смерть не торопится. Она уже здесь.
Оливер
Из моей куртки исчезли карманные часы.
Нора нашла их. Теперь она знает.
Я стою у окна, мое сердце сжимается, и я знаю, что ничто теперь больше не будет как прежде. Она ушла из дома. Сбежала при бледном свете зари. А я ей лгал. Сказал, что не знаю, как умер Макс. Что не помню этого. Но у меня в кармане лежали его часы.
Теперь она никогда больше мне не поверит.
Волк тоже исчез, а когда я спускаюсь вниз, то нахожу Сюзи по-прежнему спящей на диване. Она негромко похрапывает и что-то бормочет во сне. Выхожу из дома, потому что мне здесь не место. Не сейчас, во всяком случае. А может, места здесь для меня никогда и не было. Я просто обманывал сам себя. Думал, что имею право спать в ее доме, на чердаке, ощущая идущий от ее подушек запах жасмина и дождя, ощущая ее ладонь в своей руке. Думать, что я могу здесь оставаться и моя память не найдет, не настигнет меня под этой крышей. Что я буду здесь, и тьма меня не тронет. Тьма, всегда тьма. Она стучится, ищет способ проникнуть в меня.
На снегу остались отпечатки сапог Норы и лап волка, но я не иду по ним.
Я направляюсь вдоль озера, тяжело шагая, каждый вдох болью отдается у меня в груди.
Я должен был сказать ей правду – но правда, которую я знаю, выглядит размытой, нечеткой, ее невозможно отделить ото лжи. Слишком много темных пятен до сих пор остается в моей памяти после той ночи. Ненадежная вещь мой разум, очень ненадежная.
Но когда я очнулся в лесу, часы уже были в кармане моей куртки.
А это может означать только одно.
Я дохожу до лагеря, прохожу мимо столовой – все уже там. Завтракают. В свои хижины они вернутся только после обеда, чтобы покурить украденные сигареты и съесть шоколадные батончики, припрятанные под матрасами от вожатых. Но вожатые здесь – те еще лентяи. Они едва обратили внимание на мое возвращение и на то, что я почти сразу же вновь исчез. После возвращения из леса я провел на своей койке один день, и никто из них не заговорил со мной, не позвал в главный офис для разговора с начальником лагеря. Никого не интересует, где я был в ту ночь, когда умер парень. Им это уже все равно.
А может, другие парни уже рассказали им свою лживую версию. Сказали, что я вновь сбежал. Что я в горы направился.
Прошлой ночью вновь бушевала метель, и теперь я пробираюсь сквозь снег к четырнадцатой хижине и проскальзываю внутрь.
Комната по-прежнему ничем не примечательна, как и в прошлый раз, когда я был здесь. Но на этот раз я пытаюсь отыскать какие-то следы, что-то, что может объяснить, заполнить темные провалы в моей памяти.
Нечто, что поможет сложить вместе отдельные кусочки головоломки.
В хижине пахнет сырой землей. Я направляюсь к койкам, настраиваясь на то, чтобы вспомнить события той ночи. Пока я помню кладбище. Джаспер, Ретт и Лин. И Макс. Макс тоже там был, и все мы пили. Пили и смеялись. Над чем смеялись? Не помню, но этот смех до сих пор звенит у меня в ушах. Колокол, который не хочет умолкнуть.
Я взбираюсь по деревянной лесенке и ложусь на свою койку. Подо мной койка Лина. У противоположной стены койки Джаспера и Ретта. Эта хижина рассчитана на четырех человек.
Но где же тогда спал Макс? Ясное дело, что не с нами – но где тогда?
В другой хижине?
Переворачиваюсь на спину и зажмуриваю глаза. Почему мой мозг отказывается вспоминать? Что в нем стерто? Правда о том, что случилось. Что я сделал.
В моей груди ширится пустота. Я все разрушил. Я солгал Норе. Теперь мне нечего больше терять.
И не к чему возвращаться.
Некому верить. И мне не верит никто.
Снова открываю глаза и лежу, уставившись в низкий потолок. Он усыпан маленькими ножевыми метками – точки и надрезы сливаются в слова, рисунки и бессмысленные символы. На меня смотрит вырезанная на дереве голова кролика. Ниже грубо нацарапаны несколько деревьев – целый маленький лесок. Весь набор ругательств, само собой. А еще имена, напоминающие о тех парнях, кто спал до меня на этой койке.
Мне попадается на глаза одно имя, которое трудно заметить, потому что оно находится там, где потолок соединяется со стеной, образуя угол. Буквы имени вырезаны глубоко, словно в гневе. Бессонной ночью, когда особенно остро и неприятно ощущается близость деревьев. Когда слишком холоден воздух. Когда ты чувствуешь себя слишком далеко от дома.
Вот это имя: Макс Колфилд.
Макс спал здесь. В этой хижине. На этой койке.
Я сажусь, протягиваю руку, скольжу кончиком пальца по углублениям букв. Макс спал здесь.
Вспышки лунного света мелькают перед глазами, я вспоминаю прикосновение снега к коже. Думаю о Норе, о том, как ее рука прижималась прошлой ночью к моей ладони, но тут же спешу прогнать это воспоминание прочь. Мой мозг играет со мной шутки, непрестанно возвращая меня мыслями к ней. А я пытаюсь сейчас вспомнить кладбище, смех. Но сам я вместе с ними не смеюсь. «Они никогда не были моими друзьями», – подсказывает мне память. Они смеются надо мной.