Они дразнят меня.
Я сползаю по лесенке вниз, отхожу в сторону от койки, на которой когда-то спал. Но эта койка не всегда была моей.
Я приехал в лагерь в самом конце лета, когда воздух уже становился прохладным, а все давно были расселены по хижинам. Я был новичком. Аутсайдером.
Это место никогда не было моим.
Неприятности у Макса начались еще до моего появления в лагере. Теперь я начинаю вспоминать об этом – урывками, отдельными волнами, всплывающими из глубин моей памяти. Эти волны окатывают меня соленой водой и пеной. Ладно. Итак, Макс попался на том, что пробирался в хижины вожатых и рылся в их вещах. Поймали его, когда он своровал у одного из вожатых его утренний кофе с виски. Наказание за это последовало суровое: Макса отселили в хижину позади столовой, и он был там один, без соседей.
Та хижина стояла в окружении хижин, в которых жили вожатые, и Макс уже не мог так же легко, как прежде, совершать свои набеги. Теперь я вспоминаю, что, когда приехал в лагерь, все говорили, что мне досталась прежняя койка Макса.
А Макс меня за это ненавидел, будто это по моей вине он лишился той койки в четырнадцатой хижине.
Я делаю еще шаг в сторону от коек, и мои пятки ударяются о тяжелую деревянную дверь.
В тот вечер они заставили меня идти с ними на кладбище. Они смеялись, передавали друг другу бутылку виски, а я напряженно застыл, готовый к драке. Готовый к тому, что они навалятся на меня.
Мы никогда не были друзьями.
А Макс – он ненавидел меня сильнее всех.
Нора
– Алло! – окликаю я, входя в дом.
Так, словно я здесь чужая. Домушница, которая взламывает замки и залезает в приоткрытые окна.
Фин быстро вдыхает воздух, принюхивается.
Прохожу на цыпочках в гостиную, оставляя за собой комочки тающего снега.
В это время кто-то спускается с лестницы.
– Черт, как ты меня напугала! – восклицает Сюзи.
– Я думала, что в доме никого нет, – у меня опускаются плечи, а мой тон невольно выдает неуверенность, которую я чувствую, ища признаки того, что Сюзи что-то скрывает от меня.
– Только я здесь, – Сюзи переходит на кухню и опирается о покрытый белой керамической плиткой разделочный стол. Она еще не окончательно избавилась от вчерашнего похмелья. И под глазами у нее темные круги.
– Оливер ушел? – спрашиваю я.
– Да, наверно, – кривит рот Сюзи. – В твоей комнате никого, – она потирает себе виски, а затем добавляет, подняв на меня налитые кровью глаза: – Я ходила наверх, только чтобы посмотреть, не спишь ли ты еще. Ничего не трогала, не думай.
– Все в порядке, – отвечаю я и иду к печке. Огонь в ней пылает вовсю – очевидно, Сюзи уже подбросила в него дровишек. В голове у меня начинает тяжело пульсировать, яркие вспышки огня режут глаз.
– Где ты была? – спрашивает Сюзи.
– Так, нужно было просто выбраться из дома, – отвечаю я. Не знаю, почему я лгу, почему не хочу сказать ей, что ходила повидаться с мистером Перкинсом. Что нашла в куртке Оливера часы, принадлежавшие Максу. И что Оливер, как мне кажется, совершил нечто очень плохое.
Впрочем, нет, я знаю, почему не говорю Сюзи ничего. Потому что не уверена, что могу доверять ей.
Зато уверена, что она знает о Максе гораздо больше, чем говорит. И вообще обо всем знает гораздо больше.
Сюзи несколько раз моргает, кажется, ей надо бы еще поспать.
– Что-то не так? – спрашивает она. Сюзи чувствует, что что-то не так.
Но если разобраться, очень многое не так. Меня преследует костяной мотылек. В кармане Оливера оказались часы умершего парня. Случилось что-то очень плохое, но я не могу сказать, кто злодей, а кто просто испуган так же сильно, как я сама.
Я нервно верчу на пальце кольцо с лунным камнем.
– Ты была с ними в ту ночь? – спрашиваю я каким-то странно охрипшим голосом.
– Когда? – хмурится Сюзи.
– В ту ночь, когда умер Макс. А Оливер пропал.
Сюзи хмурится сильнее, у нее даже морщинки в уголках рта появляются.
– Нет, – отвечает она, отрываясь от кухонного стола. – Когда они уходили, я спала в койке Ретта.
– Но тебе известно, что они ходили на кладбище?
Сюзи складывает на груди свои костлявые руки и встает в защитную позу.
– Нет. И вообще, о чем ты толкуешь?
Из неряшливого пучка на голове Сюзи выбивается длинная прядь и падает ей на лоб.