Если снятся за́мки, нужно зажечь свечу в выходящем на юг окне дома, чтобы держать в страхе своих врагов.
Расставание или долгое прощание во сне означает, что ты должна закопать перед крыльцом локон своих волос.
Но сегодня в своих снах я видела только озеро. Спокойный заледеневший глаз – центр всего сущего. Глубокое, черное, бездонное озеро, в котором не может выжить ничто хорошее. Поэтому я покидаю чердак и иду по снегу к озеру, чтобы самой посмотреть на него. Это здесь умер Макс? Здесь он утонул, уйдя под этот лед?
Это то самое место, где все обретает смысл?
«Озеро помнит, – часто повторяла бабушка. – Оно такое же древнее, как лес. Древнее даже, может быть».
Ее слова просачиваются мне в уши, вихрем кружат в голове, и я делаю медленный, осторожный шаг, выходя на замерзшую поверхность озера.
Меня мучает неуверенность. Сомнения.
Я сглатываю и верчу на пальце бабушкино кольцо, думаю, как я всегда сравнивала себя с женщинами из нашей семьи, даже с теми, кого никогда не видела. С теми, что жили задолго до моего рождения. С женщинами, истории жизни которых написаны чернилами в книге заклинаний, которые смотрят на меня из прошлого – с усмешкой, завораживающе, бесстрашно. Но не имея ночной тени, я не могу не сомневаться, что действительно такая же, как любая из них. Что мое имя тоже заслужит право появиться когда-нибудь на страницах нашей семейной летописи.
Или я самозванка?
Неужели я девушка, которая не способна увидеть правду, даже если бы захотела? Уокер, которая слишком боится узнать то, что ей может открыться?
Делаю еще один шаг вперед.
«Озеро помнит». Каждое слово – словно капля холодной воды мне на темя.
«Озеро помнит». Каждое слово – как полуночное заклинание.
Вдоль берега лед твердый, здесь озеро промерзло до самого каменистого дна, но чем дальше я ухожу к середине озера, тем заметнее меняется звук льда под моими шагами. Он начинает потрескивать, звенеть, маленькие тоненькие трещинки разбегаются во все стороны от моих ног.
Я понимаю, что это была плохая задумка – выйти на озеро. Знаю, сколько людей пропали, выйдя вот так ночью на озеро и провалившись под лед. И никто их больше не видел. Никогда. Но слова бабушки продолжают звучать у меня в ушах, звенеть в голове, и это становится единственным, что я сейчас чувствую. Озеро помнит.
Может быть, Макс был здесь той ночью, на этом льду. И Оливер тоже. Они были здесь, и что-то произошло. Смерть, крики о помощи и ломающийся лед, и вода в легких.
Я продвигаюсь вперед, и лед прогибается подо мной – вода пузырится, ищет возможность вырваться наружу. Оглядываюсь через плечо. Я отошла от берега примерно на треть ширины озера, до его середины еще далеко, но мне кажется, что я почти у цели, и слишком поздно поворачивать назад. А может, я слишком далеко зашла, чтобы продолжать идти…
Но я не хочу бояться – озера, во всяком случае. Да вообще ничего не хочу бояться. Я хочу быть такой же, как женщины из моей семьи, которые жили до меня – смелые, умные, с мерцающим темным лунным светом в их жилах. Я должна это сделать, доказать что-то. Хочу узнать, что случилось той ночью. Потому что если я не могу видеть правду, не могу видеть того, что передо мной, я совсем не Уокер.
«Продолжай идти», – говорю я себе. Если я остановлюсь, могу провалиться сквозь лед, в притихшую черную воду у меня под ногами.
«Старатели бросали в озеро ценные вещи, чтобы умаслить дикую природу», – примерно так говорил мистер Перкинс. Озеро – это место, где приносятся жертвы. Но мне нечего принести в жертву. Кроме самой себя.
Я уже почти на середине озера, когда вижу, как изменилась его поверхность – появились отражения звезд на воде. Впереди, прямо передо мной, во льду пробита полынья.
Полынья во льду.
Осторожно приближаюсь к зазубренному краю полыньи – ее окружают трещины, разбегающиеся во все стороны, превращающие черную поверхность льда в белую паутину. Полынья во льду. Достаточно большая, чтобы в нее мог провалиться человек.
Быть может, именно здесь Макс провалился сквозь лед и упал в воду, испуганно выкатив глаза, безуспешно пытаясь хвататься за края полыньи онемевшими от холода, ставшими бесполезными руками. А остальные просто стояли и смотрели?
Пытаюсь представить, как стоял над ним Оливер, наблюдал, как Макс судорожно делает свой последний вдох, как уходит под воду его подбородок, нос, глаза…
Оливер был шокирован, как и остальные? Или все они смотрели, как гибнет Макс, и смеялись? Они хотели, чтобы он умер?
А Оливер – он хотел, чтобы Макс умер?
«Они не мои друзья», – сказал он. Но зачем тогда он был здесь в ту ночь? Почему был вместе с ними?