Слышу, как капает с моих волос вода, а может быть, мне это просто кажется. Капли, которые превращаются в лед раньше, чем долетят до земли.
Деревья качаются, дрожат надо мной, и я гляжу вверх, на их темно-зеленые лапы и на звезды, похожие на упавшие в черный пруд серебряные монеты. У меня кружится голова, кровь не течет по жилам, но меня это не волнует. Мне нравится быть невесомой и чувствовать запах Оливера, и видеть кружащий надо мной лес. Мы добираемся до дома, Оливер пинком открывает дверь, захлопывает ее за нами, а затем осторожно опускает меня на диван.
Оливер что-то приговаривает, но его слова скользят мимо меня, не задевая сознание. Возможно, он произносит мое имя. Нора, Нора, Нора. Впрочем, я в этом не уверена. Мне просто нравится звук его голоса, эхом отдающийся от стен дома.
Фин тычется мокрым носом мне в ладонь, лижет мое ухо. Пытаюсь заговорить, открыть глаза, но мои веки слишком тяжелы. С трудом приоткрыв их и прищурившись, я вижу, как хлопочет у печки Оливер, подкладывает в нее поленья. Ругается вполголоса – обжегся о дверцу, наверное, – и вот уже волны тепла плывут по комнате. Но мне не жарко, я не потею – я дрожу всем телом.
– Нора! – вновь говорит Оливер, и на этот раз я его отчетливо расслышала. – Не спи. Не спи!
Я киваю – или думаю, что киваю. Открываю рот, чтобы сказать ему, что со мной все хорошо, но чувствую, что моя челюсть не хочет двигаться, и ни одного слова с моих губ не слетает. Мой рот онемел, язык не ворочается.
Оливер укутывает меня одеялами – шерстяными одеялами, такими тяжелыми, что погружают меня в сон. Вдавливают в старый пыльный диван, втискивают в щель между его подушками, рядом с затерявшимися скрепками для бумаги, сухими розовыми лепестками и окаменевшими драже M&M’s.
Но теперь я бьюсь в конвульсиях, холод пронизывает насквозь мои легкие, проникает до мозга костей, и все вокруг начинает расплываться перед глазами. Вода заливает мне глаза, я тону, но все становится не черным, а белым. Белым, как кость. Белым, как Луна. Белым, как остывший пепел.
– Зачем ты туда пошла? – откуда-то издалека спрашивает голос Оливера. С потолка, что ли? Я чувствую, как его рука касается моих ног, растирает их, и кровь начинает иголочками покалывать в икрах.
«Больно!» – хочу я сказать – нет, закричать ему. Но то ли мой рот все еще отказывается работать, то ли Оливер просто не слушает меня. Моя кровь закипает, обжигает холодные вены, вновь растекаясь по ним.
Хочу дернуть ногами, но они не двигаются. Закрываю глаза и вижу костяного мотылька. Он порхает среди деревьев, и я гонюсь за ним, а догнав, хватаю его и под корень обрываю ему крылья. Но мотылек вдруг резко взмывает вверх, в странное пурпурное небо, на котором светят три луны над горизонтом.
«Глупая девчонка, – шипит, смеется надо мной мотылек. – Глупая, глупая, глупая».
Я открываю глаза и смотрю на потолок, на свисающую с балок паутину.
– Я видела полынью, – шепчу я, хотя звучит это совершенно неразборчиво. – Я видела место, где он утонул, – делаю я еще одну попытку, но у меня слишком замерзли губы, чтобы выговаривать слова. Оливер прикладывает мне ко лбу ладонь, затем обтирает теплой мягкой тряпкой мою вспотевшую кожу.
– Нора, – вновь говорит он. Все время повторяет мое имя, словно больше сказать ему нечего. Оливер хочет, чтобы я проснулась, открыла глаза, доказала ему, что я не ведьма. Я трясу головой. Я слышу то, чего нет на самом деле. Воображаю слова, которые никогда не слетали с его губ.
Пытаюсь согнуть пальцы в кулаки, но они не желают двигаться. Попытавшись еще раз, отступаюсь.
Мои веки тяжелеют, опускается бархатный занавес в финале жуткого балета о ведьмах, жестоких парнях и озерах, которые проглатывают людей целиком, и я засыпаю, слушая мягкий рев огня в печи и голос Оливера, повторяющего мое имя, и чувствуя покалывающую боль от возвращающегося в мои кости тепла.
«Мужчины в нашей жизни надолго не задерживаются», – любила повторять бабушка.
Мы сами прогоняем их прочь. Тайком подмешиваем зелье им в кофе, чтобы заставить их затосковать по запаху моря и покинуть наши горы, чтобы никогда больше не возвратиться назад. Мы отказываемся от предложений руки и сердца, оставляем нераспечатанными любовные письма, не подходим к окнам, когда парни кидают в них камешки на рассвете. Мы предпочитаем одиночество.
Хотя все это не означает, что наши сердца неприступны. Не означает, что мы не можем любить глубоко, мучительно и гоняться за парнями, которые отказываются полюбить нас в ответ. Но в конце – всегда в конце! – мы находим способ вдребезги разбить любой намек на возникшую любовь.