4
– Расскажи мне о своем детстве, – попросил Берендей.
–Я росла среди рыб и водорослей. Никто не навещал меня, пока не пришла одна женщина.
– Что за женщина?
– Она была прекрасна. У нее были тугие светло-желтые косы, выразительные глаза. Одета она была в белые одежды, расшитые мехом. Она играла со мной, научила говорить. Я росла, а она навещала меня каждый день. Со временем она наскучила мне, и я больше не выплывала из Тихого омута, чтобы увидеться с ней.
– Почему?
– Поначалу я думала, что она – моя мама. Что пройдет несколько лет, у меня появятся ноги, и она заберет меня к себе домой. Я хотела семью, а она видела во мне лишь живую игрушку. Я почувствовала это от нее так сильно, что мне стало противно общаться с ней. Руслана тяжело вздохнула.
– Она отдала мне часть волшебной силы. Она в любой момент могла просто превратить меня в человека и забрать, но она решила оставить меня гнить в пруду. Я была единственной, кто мог развеять ее печали, как она говорила. Я была всего лишь диковинным существом, на которое она приходила поглазеть.
– Закончил, – Берендей обратил внимание любимой на портрет, чтобы она забыла о боли. Он повернул к ней мольберт.
Руслана оценивающе оглядела каждую линию. За секунду ее глаза увлажнились, и она заплакала, пряча лицо в руках. Испугавшись, Берендей встал перед ней на колени.
–Что-то болит?
– Нет, – она растерла слезы по лицу, сжала мокрыми ладошками руки царевича, – я просто осознала, что люблю тебя. Что хочу жить. Видеть, как каждый твой портрет становится лучше, а потом – и портреты наших детей.
Берендей обнял ее, и Руслана угодила в неуклюжие объятия. Теплые, сильные, убаюкивающие. От него пахло медвежьей шкурой. Она закрыла глаза, втягивая запах.
– Ты не умрешь, – сказал он, а она услышала, как его голос клокочет внутри груди, пробиваясь наружу. – Я спасу тебя, и ты увидишь каждый портрет, портреты наших детей. Не сдавайся.
Но Руслана уже не слышала. Она едва дышала.
24
1
Когда Юда и Мороз вошли в кухню, у них заурчали животы от сладкого запаха выпечки. Юда сглотнула слюни, а Мороз подскочил к столу, наклонился и понюхал медовые булочки.
– Это искусство! – воскликнул он, умыкнув одну, и тут же отскочил подальше, чтобы Василиса не ударила его по руке.
– Ладно, живи, воришка, – хмыкнула она, перевела взгляд на Юду. – Какая худая девочка. Проголодалась, небось? Садись, съешь булочек, да выпей сыти.
– Я такое не ем, – воспротивилась ведьма.
– А больше ничего нет, – Василиса развела руками.
– Ничего ей не давай, она ведьма, – насторожился Иван, повернул голову в сторону Юды, и теперь буравил ее своими дырами вместо глаз.
– И что? Ведьмы у нас теперь не едят? – Юда хотела сказать это, но Василиса опередила ее, сказав ее мысли слово в слово.
Царевич нахмурился. Он хотел рассказать жене, через какие муки прошел, что добирался к ней, невзирая на приворот, но все это не имело смысла, ведь жена не помнила его, не верила ему, и не хотела провести с ним оставшуюся жизнь.
Мороз тем временем зализал булочку до того, что она стала мокрой, и теперь с удовольствием откусывал по кусочку.
– Давно я не ел нормальной пищи! Все вода, да ягоды с медом, – сказал он, когда с лакомством было покончено.
Василиса поставила перед Юдой деревянную тарелку с булочками, налила ей сыти в крупную кружку, сама же села напротив, и без стеснения разглядывала ее.
– Чего? – огрызнулась ведьма.
– Лицо у тебя юное, а в глазах многовековая печаль. Что с тобой случилось, раз ты так страдаешь, дитя? – Василиса потянулась к ее рукам, но Юда опустила их под стол.
– Не надо играть со мной в матушку-наседку, – она нехотя взяла еду и попробовала ее. – Вкус-то какой противный, прямо тошнит, – добавила ведьма, а вскоре от булочки не осталось и крошки.
Василиса улыбнулась, резанув Юду по сердцу. Теперь она понимала, что Иван-царевич нашел в этой старухе, но не хотела мириться со своим первым в жизни проигрышем.
– Выпей сыти, – Василиса подвинула к ней кружку, не отрывая взгляда от ее лица.
Юда сделала глоток.
– Я хочу твоего мужа, – заявила она.
Лицо Василисы переменилось: от по-матерински доброго и нежного оно стало удивленным, затем сменилось негодующим.
– Чего-чего? – переспросила она.
– Ты уже достаточно пожила. Отдай мне своего мужа, тогда я, так и быть, оставлю тебя в покое. Будешь стареть, как все, наслаждаться последними мгновениями жизни, – язык у Юды был тем резче, чем ей было страшнее. Говорила она уверенно, нагло глядя на Василису, а сама, если бы у нее был хвост, поджала бы его, и, скуля, забилась бы в угол.