Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь закрытые веки Эйвери, наполняли его сознание красным свечением. У него болели все члены и суставы, он едва двигал левой рукою, хотя, быстро прикоснувшись к ней, убедился, что пульс прослушивается. В голове стучало, а покрытое синяками тело после ночного холода пробирала дрожь, успокоить которую не могло даже теплое солнце. Он лежал в том же положении, как и упал, ощущая впивающиеся в спину камни и жгучую боль в тех местах, где колючками с него была содрана кожа. У него не хватало смелости сделать движение, потому что он боялся причинить вред перенапряженным мускулам.
Над головою вспорхнула птичка и, спланировав вниз, уселась на ближайшую ветку, чтобы понаблюдать зрелище человеческой немощи. Эйвери повел одним глазом и, прищурясь, посмотрел на пушистое создание, которое изысканной трелью встречало новый день. Он был уверен, что птица издевается над ним.
Подул ветерок, и Эйвери заморгал, почувствовав его прикосновение к голой коже своих ног. Сморщившись, он поднял голову и обнаружил, что лишен панталон, а из-под жилетки одиноко болтаются помочи. Он снова прислонился затылком к поднимающемуся краю оврага и посмотрел вверх. Там, в вышине, на дряхлом пне от мертвого дерева колыхалось то, что осталось от его панталон.
Прошло много времени, прежде чем Эйвери убедил себя, что переломов у него нет. Он медленно перевернулся, преодолевая боль, поднялся рывком на четвереньки и очень осторожно пополз к своим панталонам, огибая кусты и деревья. Усилия его были едва ли оправданы, потому что этот предмет его туалета полностью утерял свое первоначальное назначение. Эйвери не смог соорудить из них ничего лучшего, как что-то вроде фартучка, который весьма условно маскировал его нескромный вид.
Коня, что ему подарил шериф, не было и в помине, и Эйвери застонал при мысли о потере замечательного седла. За седло и животное он рассчитывал выручить еще около пятидесяти фунтов, чего хватило бы, по крайней мере, на то, чтобы сесть за карточный стол и приступить к восстановлению своего состояния. Ах да! Для этой цели ему послужат двести фунтов стерлингов, лежащие в кошельке.
Он не смог удержаться оттого, чтобы не пересчитать свое богатство, и, достав кошелек, высыпал его содержимое на плоский камень, лежавший меж его широко расставленных ног. И тут он вытаращил глаза. Основную часть содержимого кошелька составляли толстые, темного цвета кружочки. Он поднял один такой кружочек, попробовал его на зуб, и на мягкой поверхности сразу отпечатались следы надкуса. Это был свинец! Свинцовые пули были расплющены в подобие монет, чтобы придать вес кошельку. Пересчитав деньги, Эйвери установил, что у него лишь немногим больше двадцати фунтов.
Он выругался и швырнул горсть свинца в кусты. Итак, его надули! Слезы навернулись на глазах Эйвери. Все его планы, все его маневры не дали ничего, кроме каких-то жалких двадцати фунтов!
Сердито смахнув слезу, Эйвери поклялся найти лорда Тэлбота и высказаться по поводу этого оскорбления. Он надвинул шляпу на уши, перевернулся и пополз вверх к дороге. Он уже собирался было встать на ноги, как услышал приближающийся издалека стук копыт и полез прятаться. Через мгновение показалась большая черная карета, запряженная четверкой лошадей. Эйвери всматривался в экипаж, пока тот не приблизился, затем тихо вскрикнул и пригнулся, узнав родовой герб Сэкстонов, которым была украшена дверца.
Клодия шлепнула конвертом с посланием по ладони, снедаемая невыносимым желанием узнать, о чем оно. Она заверила человека, который принес конверт, что передаст его отцу, как только тот вернется, но сомневалась, что ей станет известно, о чем там написано. Временами отец становился замкнутым и отказывался посвящать ее в свои дела. В последнее время Клодия иногда подслушивала обрывки его разговоров с Алланом Паркером, и от ее внимания не ускользнуло частое упоминание имени Кристофера. Ей было известно, что они подозревают в янки этого ужасного ночного всадника, и одна эта мысль приводила ее в возбуждение. Клодии хотелось видеть в нем благородного человека, мчащегося на скакуне в ночи, но не для убийства, как это утверждали, а для удовлетворения страсти с прекрасными девами, которых он пленял бы на несколько сладостных часов. Ей было безразлично, что ночной призрак расправился с Тимми Сиэрсом и Беном Моузом, потому что от них все равно не было никакого проку.
Клодия внимательно изучила печать, скреплявшую пергамент, и, подойдя к камину, поднесла письмо поближе к теплу. Воск размяк, и, быстро положив письмо на письменный стол отца, Клодия осторожно отделила печать от нижней половины конверта. Она была уверена, что отец ничего не заметит, после того как она снова нагреет воск и аккуратно прилепит его на место. Однако надо было спешить. Отец перед отъездом сказал Паркеру, что вернется как раз сегодня после обеда.
Она живо развернула пергамент, и по мере того как глаза пробегали по строчкам, слова, произносимые сквозь стиснутые зубы, срывались с ее напряженных губ.
— «…сообщил мне, что его дочь, леди Сэкстон, ждет ребенка от Ситона. Я взял ее под арест в качестве приманки для этого пса янки. Буду содержать ее до вашего прибытия в разрушенном замке на западной оконечности залива. Аллан Паркер».
Лицо Клодии искривилось от злобы, когда она отшвырнула пергамент и бросилась вон из кабинета отца, не заботясь о том, какое впечатление может произвести на окружающих ее несдержанность. Ей было необходимо выместить свою ярость на этой сэкстоновской сучке, и никто ей в этом не помешает.
— Чарльз! — буквально завизжала она, сбегая в холл вниз по лестнице.
Из задних комнат усадьбы послышался топот бегущих ног, и дворецкий ворвался в двери в полном смятении от ее крика. Заметив Клодию на лестнице, он заскользил и, споткнувшись, замер у балюстрады.
— Да, сударыня? — едва произнес он.
— Пусть Руфус заложит экипаж, — выпалила Клодия. — Я немедленно выезжаю.
— Да, сударыня.
Дворецкий быстро поклонился и поспешил назад выполнять ее приказание.
Строгим голосом зовя служанку, Клодия продолжала спускаться по лестнице, и трепещущая девушка выскочила в коридор из покоев хозяйки ей навстречу.
— Я уеду на некоторое время, — резко сообщила Клодия. — Приготовь мой наряд.
— Ка…
— Малиновое платье для поездок и шляпу с перьями, — рявкнула ее госпожа. — И на сей раз не трать время попусту! Я тороплюсь!
Молодая девушка быстро развернулась и была уже готова броситься обратно в покои, но опомнилась и быстро отступила в сторону, чтобы первой пропустить хозяйку. Проходя мимо, Клодия посмотрела на служанку так, что та вся задрожала. У нее еще не сошли синяки после предыдущего наказания, и видя, в каком состоянии находится госпожа, девушка вполне могла ожидать дальнейшей расправы.
Через полчаса Клодия вышла из своих покоев и снова спустилась по лестнице в роскошный холл, надевая на ходу перчатки. Она с любопытством отметила, как дворецкий бросился перед ней к дверям, однако то, что Клодия приняла за желание угодить ей, на самом деле входило в его обычные обязанности. Хотя Клодия и не слышала стука в дверь, она поняла, что стучали, потому что, Чарльз отворил двери, там стоял человек, перед которым она в страхе застыла: это был лорд Сэкстон.
— Я прибыл к лорду Тэл…
Лорд Сэкстон прервал свое представление, потому что увидел на лестнице фигурку, одетую в малиновый костюм, и, охваченная внезапной паникой, Клодия принялась оглядываться, ища, куда бы ей убежать, однако оставалась стоять, словно прикованная к ступеням, в то время как калека, отстранив вытаращившегося дворецкого, шаркающей походкой подошел к лестнице и, остановившись там, посмотрел на нее.
— Мисс Тэлбот, — как бы с насмешкой прозвучал скрипучий голос, — я надеялся, что вернулся ваш отец, однако необходимые мне сведения можете предоставить и вы.
— Я не знаю, куда ее забрали! — солгала, сорвавшись на писк, Клодия.
— Так.
Лорд Сэкстон оперся на свою трость и, задумчиво склонив голову в маске, пристально взглянул на Клодию:
— Значит, вам известно, зачем я здесь.