— Белые люди боялись нас пуще смерти, которую мы им несли, — подхватывает Черная Пантера короля Дагомеи, — смерти, которая пряталась в дулах наших ружей, кружила вокруг них в наших боевых плясках. Когда нас пленили, ференги сотворили игрушку из наших танцев и песен и возили нас по всему миру. Мы заберемся наверх и сбросим вниз божка, что придумали белые, спустимся вниз и вытащим на жгучий свет большого земляного червя, чтобы отомстить за себя и тебя, Воительница!
— После того, как старший брат мой убил меня за то, что я побеждал в его честь, — говорит могучий Минамото-но Есицунэ, — я и мои воины скитались по обеим сторонам мира как ронины, не имея кому служить из достойных. Ибо слишком много видели мы крови людей, чтобы хотеть проливать ее и дальше. Жизнь и смерть для нас — одно, рай и ад — одна и та же мерзость. Прими нашу службу, о земное воплощение Каннон!
— Нет нам равных в выслеживании и погоне, — произнес наконец вождь по имени «Вздыбленный Конь». — Никто лучше нас не понимает, что такое победа — обнаженной рукой коснуться вооруженного противника, прямым взором глянуть в его уклончивые глаза. Вели нам отыскать плененную душу, вели померяться взглядом с Вечным Врагом. Поистине, сегодня хороший день для смерти, о мать Той, что Танцует во всех мирах!
— Я принимаю вашу службу, лишь бы вы, добывая победу, не усердствовали в убиении, — отвечает им видение голосом, который не сравнить ни с чем. — Принимаю и ставлю свое земное бессмертие рядом с вашим небесным!
И дрогнули в страхе небеса, и застыл ад от ужаса, и отступились они от тех, кто был без страха…
Ибо, говорил мне тот потусторонний голос, на истинном Небе нет времени, там ничего не происходит окончательно. Оттого и можем мы выбирать и отменять, что это не выбор и не отмена, а трепет ресниц, пыльца на крыле бабочки, скольжение теней. Таков весь ближний мир по сравнению с дальним.
Вы скажете, что я уже тогда должен был поговорить с моим Мастером или хотя бы с самим Грегором, который уже не один год процветал, холя и лелея свое маленькое общество — или свое одиночество? А если не с ними, то с кем еще?
Глава четвертая. Снова Грегор
Ну конечно, я прошел через курс «Как воспитать молодого вампира по понятиям» и даже какое-то время сам в нем руководил. В рамках его я изучил икону «Богоматерь Ветров», испытав слегка потревожившее меня воспоминание о будущем. Возглавил небольшую познавательную экскурсию по «Дому Восхождения» — до того я не бывал в нем ни разу, а теперь наверстывал упущенное. Славная раковинка выросла у Селины, только я не заметил ни одного кресла, в котором сидеть было бы хоть чуточку комфортнее, чем на коленях у дружелюбного скелета. Конференц-зал с камином не исключение, средневековый испанский стиль навевает мне стойкие мысли о дыбе и аутодафе. Но страдание очищает, особенно чужое, и в результате я оказался с прибылью: почувствовал, что то ли ад, то ли Иисус Христос — но нечто меня конкретно отпустило.
И теперь ничто не держало меня в Динане: ни меня, ни моего верного лохматого паладина.
Что до Селины… Мы наелись досыта общества друг друга, но дело еще и в том, что она прирожденный властитель. Это у нее на уровне инстинктов. Она ни за что не станет вставать в позу, ей претит добиваться чего-либо через головы остальных, в ее обществе ты никогда не почувствуешь себя подавленным, как та соня, которую встретила Алиса в Стране Чудес. К ней неприложим новый термин «лидер» — вести кого-то куда-то она опасается.
Переделывать мир до основания или просто основательно — тоже. Она постоянно твердит нам, что если бы Милостивый и Справедливый этого хотел, то давно бы уже моргнул Своей Властной Ресницей или переписал страницу Всемогущим Своим Пером. (В ее интонациях четко виднелись прописные литеры.) Если предложить ей на выбор политические конфетки, она честно выберет самую кислую. Но! Это Селинину жизнь имеет в виду Евангелие, когда утверждает, что последние непременно станут первыми. То, что выбирает Селина, автоматически приобретает высший статус. И как результат — весь Динан сделался ее Большой Вампирской Семьей, которую она держит буквально на тонком шелковом поводке. Причем сама она никого не превращает — папа Римус ей запретил, — пользуясь результатами чьих-то анонимных трудов. Может быть, я преувеличил, не знаю. Где ж это видано, чтобы наш брат стройными рядами выступал навстречу светлому будущему? Только я к тому же смерть как соскучился по моему плавучему городу, который как раз обрел под ногами твердую почву и выглядел прелестным как никогда. И кое-какие мои старые соратники тоже почувствовали ностальгию одновременно со мной. Словом, кто мог — уехал, кто хотел — остался.