Злато в крови

— Ты верна себе, моя кукен, — говорит мужчина. — Защищаешь то, что защищать не требуется, и платишь без запроса.

— Я всегда имела ото всех и от тебя тоже — всё, что могла пожелать, — отвечает женщина, — кроме тебя самого.

— А я ровным счетом ничего не стою, — снова говорит он. — И от тебя мне ничего не нужно. Кроме самой тебя, моя кукен, моя светлая госпожа, моя золотая кицунэ. И это идет сверх того, чем ты обладала и обладаешь.

— Тогда приди и забери, Волчий Пастырь.

На этом всё кончается. Неземной свет отдаляется и тает, угли очага меркнут, и только наши острейшие вампирские глаза видят, как тяжело выступает из дверного проема Селина: мантия как попало перекинута через руку, волосы в беспорядке, глаза полузакрыты… И попадает — что там, падает! — прямо в объятия Грегора.

— У тебя же сил не осталось напрочь, — шепотом выговаривает Селине наш чертов Принц.

— Ага. Прям-таки с копыт валюсь. И вся как есть зеленовато-бледная.

— Вот что значит — глотать всякую дрянь вместо хорошего питья.

— Твоя правда, Большой Брат. А подайте-ка мне вкусненького полнокровного человечка, иначе вдрызг рассыплюсь… Да не переживай, это я шутю, то есть шуткую.

Тем не менее, Селина умудряется выпутаться из одежды почти самостоятельно и даже показывает Ролану и мне, как надо ее сложить.

— Нашли мою сестру? — спрашивает Махарет.

— Нашла, получила рекогносцировку, а самое главное — пропуск выправила по всей форме, чтоб никто мешать не посмел. Но это завтра, завтра, леди и джентльмены. Заказать спелео…подземное снаряжение и пройти инструктаж. И отобрать наиболее стойких к пещерному пребыванию. Ибо мы спустимся в самое недро земли.

Интерлюдия пятая. Ролан

Во всем, что случилось, — одно утешение: готические романы снятся не одному мне, а и всем прочим. И, похоже, снятся наяву и в твердой памяти.

Собственно говоря, я так и не уяснил себе, кто из нас что именно видел. Впрочем, как я могу судить, я, которому достаются лишь крошки с чужого стола, который подбирает яркие лоскуты и обрывки чужих грез?

Сводится всё, по видимости, к тому, что наша Селина во всем своем величии, которое на нее вздели вместе с Большим Магистерским Нарядом… Кстати, он был ее по закону или позаимствован? Ну, в общем, она позволила какому-то совершенно бесплотному созданию удалить себе голову (дежа вю, как говорится) и уже в виде призрака потолковала о чем-то с другим призраком на созданной в одном из «восточных» залов нейтральной территории. А вернувшись, спешно прирастила себе утерянное в лучших традициях Темного Народа. Какое это имеет отношение к проблеме двоякой Священной Сущности, что именно Селина продала и что купила, — не знаю и знать не хочу. Иду, куда меня ведут, во всеоружии моей вампирской брони.

А поскольку на этот раз мне не особенно есть чего поведать миру, приведу-ка я здесь стихи, что сочинила моя молочная матушка в честь поэтессы великого «серебряного» века, вдохновившись ее строкой, которая звучит так: «Я белый лист перу и чернозем для плуга». Петь их надо было в тяжелом ритме ступального колеса, постепенно его убыстряя:

Раба твоей любви — мне сладко повторять,
Сквозь мнимости земли нести твою печать:
Твоя печать на мне — быть не такой, как все.
Твоя печаль во мне — быть не такой, как все:
Тридцатой спицей в царском колесе,
Ступицей, что свою не чует ось.
И, приковавшись цепью к колесу,
Твоей мечты сугубый груз несу:
Вот только воплотить не довелось.
На мне твоя печать, во мне твоя печаль.
Желание — вот цепь, томление — вот связь,
Что не дают мне ни уйти, ни пасть;
Судьба моя влечется колесом.
Удел мой — влечься вслед за колесом,
Бессрочно окольцованной кольцом,
Что на свою ты руку положил.
Железом сплошь оправлено ярмо,
Ударило мне в мозг твое клеймо,
Проникло в сердце пламенем из жил.
Во мне твое клеймо, на мне твое ярмо.
Раба твоей любви — я подниму мятеж:
Смятение мое звучит в тебе, как гром.
Я почка — из своих я вырвалась одежд;
Я чистый, тонкий лист: коснись меня пером!

Вспомнил я эти песню оттого, что стремление вырваться из защитных и сковавших нас оболочек, пробиться через землю, став живым листом и принять на себя не мертвый оттиск печати, но животворящую запись, — это главное, о чем Селина говорила мне, и то, к чему она сама стремится сквозь всю свою смертную и бессмертную жизнь.