— Мы слегка увлеклись, высокая ина Карди.
И быстро-быстро укатила назад.
На этом фоне мы никак не вызывали ажиотажа. Разумеется, я не вполне отошел от своей давней смуглоты, наши дамы умели поддерживать ее краткими вылазками на солнце, Ролан казался напудренным по некой экзотической моде, а Римус…
На одном из перекрестков, где большой коридор пересекался с малым, нас приветствовал красавец смертный: высок и строен, абсолютно белые кудри овевают розовато-бледное лицо, глаза скрыты за дорогими черными солнцезащитными очками, губы нежны, ногти слегка подкрашены бежевым.
— Вот за такого Селина меня и приняла, — мысленно сказал нам Римус. — Верно, дорогая моя? Это же альбинос.
— Не это, но именно это, — вдруг произнесла Мехарет невнятно. — Здесь и не здесь.
— Понятно, — сказала ей Селина. — Ты со своей вековечной вампирской жадностью выпила лет этак тридцать моей смертной жизни. Но не беда: я их все прожила на большой скорости, пока они в тебя вливались. Сейчас мне девяносто, но я здорова, как мореная дубовая коряга, и твердо решила разменять всю положенную мне сотняжку. Нет, правда: до сих пор у меня уже на семидесяти годах батарейки сдыхали. А что до вас всех, то швейцарские золотые счета растут, как дрожжевое тесто, шикарные тачки стоят по горло в смазке и в качестве антикварных стоят нынче прямо бешеную кучу бабла, особняки застрахованы и законсервированы так плотно, что и пыль не проникнет, не то что всякое ворье. Наши компьютеризованные и прочие детки постарались: я же свое дневное время не на одну покупку снаряжения потратила, а и на контакты.
— Мокша, — панически подумал я ей одной. Селина как-то очень светло на меня посмотрела:
— О, Мокша прожил слегка меланхолическую, но достойную жизнь. Два десятка жен, в том числе и его собственные правнучки — для сохранения чистоты генома. Сотни отменных потомков. Зачинатель великого рода. Сорок пять с лишком лет, разумеется, рекордный возраст для собаки, но его опекунам удается это скрывать.
— Так он что, жив?
— Конечно, я же говорю. А почему — догадайтесь с трех раз.
Ну да, наша долголетняя кровь. Вот не ожидал!
_ Мехарет, — продолжала беседу Селина, — ты ведь, должно быть, через Медицинский Уровень сюда проникла. Или Публичный, он рядом. Самые незащищенные, там и запоров не ставят, одна охрана.
Та кивнула:
— Врачи.
— Тогда отдадимся в руки медиков. Пропуска добудем, то, се. Это на лифте вверх.
При упоминании медиков я вспомнил о моем милом нейрохирурге и ужаснулся: как же я пса поставил впереди человека. Впрочем, она была жива, не так уж и постарела — это я интуитивно почувствовал в тот миг, когда о том спросил, — горюет, но созревает в своем решении, и теперь я смогу повернуть вспять ее возраст, отдалить от нее зло, дать ей… невероятное.
Мы ехали быстро по человеческим меркам — лифт оказался скоростной — и тем не менее затратили немало времени, отчего я заключил, что мы и вправду возвращаемся из далеких глубин.
Это коридор был еще шире, еще светлее и неплохо обустроен: ничем казенным даже не пахло, устрашающая медтехника была упрятана с глаз долой.
— Хорта мне! — патетически воскликнула Селина, едва мы выгрузились где-то посередине этажа и она сумела поймать какого-то юнца из местных. — Только не врите, что оперирует. Стоять под прожектором или над прозектором — силенка уж не та, и давно. Ах, ест? Да сколько же можно! Как ни приду, всё одно и то же. Должно быть, подбирает последки удавшихся операций. Страшно подумать, что тут происходит после творческих неудач.
За самой импозантной из дверей (ее отмечала непонятная мне закорючка) зашевелились, из щели выклубился невероятно аппетитный запах: соя с овощами, но в какой-то особенной приправе. Вслед за духом еды в щелку наполовину проник хрупкий, тощенький старикан. Вот он-то явно уже разменял упомянутую «сотняжку» и перешел в следующий за ней миллениум.
— О. Карди! — воскликнул он с подъемом. — Сколько лет, сколько зим! И, вижу, в хорошей компании.
— Зато ты один, не считая тушёного кролика а-ля гатто.
— Обижаешь. Вегетарьянец я.
— Что неудивительно при роде твоих занятий, хотя только что я сама подвергла это сомнению.
— Да вы проходите, — старикан галантно отодвинулся, пропуская нас в помещение. — Располагайтесь в креслах.
Кресла были что надо: антикварный утрехтский бархат из коричневой шерсти, капковая обивка, форма из тех, что ныне именуют эргономичными. И ровно по числу прибывших. Сам Хорт разместился на причудливом седалище, безусловно предназначенном для сохранения осанки — и строго лишь для этого. Он определенно наслаждался зрелищем дамской прелести, размноженной в трех экземплярах.