Однако в ответ я услышал лишь сдавленные, приглушенные девичьи рыдания — и мое сердце зашлось такой болью, что наплевав на все, я просто лег рядом с девушкой и порывисто, крепко-крепко прижал ее к себе… В очередной раз. Однако вместо поцелуев принялся очень нежно гладить ее по шелковистым волосам, успокаивающе и одновременно с тем виновато приговаривая:
— Дурак я, дурак… Какой же дурак… Прости меня, прости… Просто я подумал, что так действительно будет лучше… Ведь тогда отцу твоему пришлось бы смириться с нашей волей — коли выживем… А коли нет, коли суждено сгинуть — так успел бы перед концом познать сладость любви самой прекрасной на свете девы…
Что характерно — Ростислава не пыталась вырываться, когда я принялся ее гладить, а после последних слов остановились и ее слезы. Наконец, я услышал ее чрезвычайно сердитый голос — однако в нем нет ненависти или обиды. Лишь упрек — и одновременно с тем словно бы восхищение:
— Лис… Какой же ты хитрый лис…
Неожиданно девушка порывисто встала и принялась шагать от меня прочь. Я не совсем понял, что происходит, оставшись лежать на земле и с отчаянным сожалением смотря в спину княжне — но та вскоре остановилась, и, обернувшись, вновь сердито подметила:
— Мне тебя что, еще и ждать?!
Я тут же вскочил на ноги, одновременно с тем с легким недоумением ответив:
— Куда мы?
Девушка раздраженно фыркнула:
— Куда-куда… На сенник! Или ты хочешь взять меня прямо на холодной земле?
У меня от восторга перехватило дыхание — так, что я едва сумел вымолвить:
— Ты что же, решилась?!
Ростислава с неожиданным вызовом в голосе, раскованно и одновременно с тем счастливо ответила:
— Не только ты будешь жалеть, коли перед гибелью не познаешь любовь! И да — любый ты мне Егор, очень любый! Ты умный, ученый да храбрый, ты удалой и ничего не боишься! И может, действительно сумеешь поганых остановить… И тогда у батюшки моего действительно не останется выбора — придется замуж за тебя отдавать порченную тобою же девку!
…Все что произошло дальше, я помню лишь отдельными фрагментами — ибо тогда меня с головой буквально захлестнул штормовой шквал чувств и эмоций, да пьянящий восторг…
Но я никогда уже не забуду горящих неукротимым огнем, шалых глаз возлюбленной в тот самый миг, когда она распустила завязки — и платье, тихо шурша, заструилась по ее бархатистой коже вниз… Обнажая изящную шею, невысокую, крепкую грудь с заострившимися от холода сосками, плоский, едва ли не впалый живот — и резко контрастирующий с белой кожей черный треугольник пышных волос чуть ниже… Да еще длинные, по девичьи тонкие ножки…
А от вибрирующих интонаций ее горячего шепота у меня словно шерсть дыбом встала!
— Что же ты не идешь, не обнимешь меня… Не поцелуешь…
Я порывисто шагнул вперед и крепко-крепко обнял красавицу, найдя ее губы своими — и словно обжегшись от жара ее нагого тела! Ростислава же в этот раз ответила на мои поцелуи, ответила неожиданно горячо — и в тоже время очень нежно… Конечно чувствовалось, что девушка целуется впервые — но осознание этого лишь сильнее завело меня, заставляя дрожать одновременно от нежности и страсти… Мы очень долго целовались — просто целовались, пока я гладил ее бархатистую кожу, стараясь ласкать ее и щекотать своим дыханием, пока я дышал пьянящим ароматом ее волос… Я безумно желал ее — покрывая поцелуями едва ли не каждый сантиметр ее тела, растягивая удовольствия и одновременно с тем стараясь вобрать в себя все до единого мгновения внезапной для обоих близости… Лишь когда уже Ростислава принялась очень часто, порывисто дышать и тихонько постанывать от желания и нетерпения — только тогда я подался вперед, столь нежно и аккуратно, чтобы почувствовать миг, когда девушке станет больно, чтобы тут же остановиться…
И в это же мгновение я произнес то сокровенное, что никогда еще не говорил в жизни ни одной девушке, при этом совершенно точно осознавая, что не лукавлю и не лгу:
— Я люблю тебя…
А спустя всего секундную паузу мне в ответ раздалось неожиданно серьезное и осознанное:
— И я люблю тебя, милый…
…Это было настоящее волшебство — и оно повторялось в ту ночь не один раз, покуда уже не настали предрассветные часы. Только тогда мы едва сумели оторваться друг от друга, жадно, сладко, нетерпеливо целуясь на прощание — увы, возможно на вечное… А когда я уходил, Ростислава плакала навзрыд — но не по утраченному девичеству, нет. Она искренне, не стесняясь, рыдала из-за того, что, быть может, мы уже никогда не увидимся — и от этих искренних слез внезапно охватившей нас любви у меня самого душу рвало на части! Но одновременно с тем я испытал к девушке такую трепетную нежность и признательность, на какую, как кажется, вообще способно мое сердце…