Александер отпрянул, смахнул испарину со взмокшим лба и, нервно откашлявшись, выдавил:
— А о чем вы, собственно, подумали? — он хихикнул удивившись своему голосу, который дал петуха. — Жительницы сектора переработки надеются, что торговцы и другие достойные люди смогут взять их детей в обучение…
Он ещё что — то говорил, отбиваясь от вопросов Эпоса, но Киллиан их уже не слышал. Дрожащие всем телом, худенькие фигурки детей говорили ему больше, чем вся грязь, льющаяся изо рта толстяка. Когда же один из малышей все же осмелился поднять взгляд, впялив блестящие от ужаса кристаллы глаз в лицо Сивара, юноша пошатнулся. Киллиан не мог на это смотреть. Не мог терпеть ту боль и отчаяние, вырывавшееся из бездонных колодцев зрачков этого уже замаранного жизнью ребенка. Не мог находиться рядом с человеком, который был повинен во всем этом. Сивар обернулся к Эпосу. Реальность в его голове смешалась с видением. Он смотрел на спокойное лицо Айзека, и ему мерещился смех. Инфернальный, дьявольский смех чудовища, упивавшегося делами рук своих.
Холод глаз Райберга полоснул Киллиана адским пламенем, и он побежал. Ноги сами понесли его подальше от этого жуткого места. Он несся, не разбирая дороги. И лишь смех, адский смех Фобоса, продолжал сдавливать его разум. Он бежал и бежал, спотыкался и падал, вставал и продолжал эту нескончаемую гонку с хохотом в своей голове. Отвращение ко всему окружающему, отвращение к самому себе, неспособному ничего изменить, вырвалось из него наружу. Киллиана стошнило. Он облокотился на стену и прокашлялся лишь для того, чтобы продолжить эту схватку с видением. Вереницы галопанелей проносились мимо него, как лица всех умерших, что ему уже довелось увидеть во время их путешествия. Лица счастливчиков. Он вспоминал шедших с ним в Лабиринт. Вспомнил эти безумные, верящие в россказни Змея лица. Он думал о несчастных, что сгинули на «Гулу» и понимал, что им выпала не самая плохая участь. Что было лучше: умереть в лапах чудовищ и от рук маньяков или жить, медленно прогнивая от яда окружающей реальности, видя, как в эту пучину затягивает твоих детей? Образы женщин стояли у Киллиана перед глазами. Они готовы были отдать свое главное сокровище первому встречному, лишь бы избавить детей от участи, с которой сами уже давно смирились.
Киллиан не заметил, как очутился у комнаты, которую они с Айзеком сняли у одного из здешних барыг. Он машинально открыл дверь, бросив код через кибер и повалился на кровать. Глаза того малыша не отпускали. Они продолжали смотреть на Киллиана, просачиваясь через толщу перегородок. Он чувствовал это взгляд, словно не было между ними сотни метров породы и металла, словно он никуда не убегал из того проклятого места. Он будто унес его частичку с собой. Унес их скорбь и их надежду.
Этот сконцентрированный поток отчаяния подхватил разум Сивара и бешеной волной начал крушить барьер, выстроенный у него в голове неведомым зодчим. Удар следовал за ударом. Отчаяние вдов пояса Дита, их безумие и их мольба сплелись с отвращением Киллиана ко всему сущему и незримым тараном впились в каменную кладку преграды. Небольшая капель образов начала просачиваться сквозь стену, постепенно переходя в поток. Вереница воспоминаний пробила ментальную дамбу, расконсервировав память юноши.
Килиианна пробила дрожь… Он будто в эпилептическом припадке начал вспоминать. Память, как черный яд снов, прожигала его внутренности, превращая их в лёд. Он вспомнил: груда тел и черный локон волос, на самом кончике окрашенный в белый, застыли перед его глазами. Он видел эту картину, сошедшую с экранов хроник. Такую реальную, такую настоящую и напрочь им забытую. Он вспомнил Топаз. Вспомнил ее. Вспомнил Мию. Вспомнил их беззаботную любовь. Вспомнил атаку кордов. Вспомнил безжалостный приказ Айзека и свое позорное спасение. Все эти дни, все время полета и поиска, он не знал… Он был лишь инструментом, который понадобился Эпосу для временных нужд.
"И ради чего все? Ради того, чтобы люди продолжали жить, утопая в своем собственном дерьме? Ради этого я должен жить, забыв ее? Забыв себя?" — мысли мелькали в голове Киллиана, разрастаясь и заполняя все вокруг. Он не понимал, где находится. Ему мерещился склон огромного кратера, и пепел оседающий на него с темных небес. Мысли сливались в голове в белый шум и трансформировались в шепот тысячи ртов. Миллионы голосов, таких же как он, бесцельно погибших ради иллюзорного блага человечества, заходились в его голове криком.
"Нет ничего: нет правды, нет веры, нет любви. Есть только грязь и порок. Есть только тьма, которая затягивает все вокруг." — его сжатая руками голова была готова разорваться от рвущихся наружу криков. Боль почти парализовала тело. Физиокомбинезон насквозь промок от пота. Холод, студёной волной сковавший его внутренности, вырывался через дрожь, пробившую ноги.
Решение, неожиданное и резкое, как выброс пульсара, вырвалось из глубин сознания и захватило все его мысли. Импульсник — маломощная, разрешённая к ношению модель, не способная убить, а лишь оглушающая жертву — перебрался из сейфа в его руку.
"Если увеличить мощность на максимум и приставить ровно к виску…"
— Какой догадливый, — слова Айзека вытянули Киллиана за горизонт событий черной дыры суицида и заглушил голоса, бушевавшие в его голове. — Можно и башкой об стену, если желания хватит. А то что, как ссыкун? Импульсником — то каждый может. Можно ещё найти перекладину и на собственном комбинезончике вздернуться. Но это, знаешь, грязное такое дело. Потом тащи тебя, вывернутого наизнанку…
Айзек начал расхаживать по комнате. Импульсник и безумство, кипевшее в глазах юноши, его мало интересовали.
— Можно с кем — нибудь повздорить и напороться на выстрел или просто встать под гравиплатформу. Можно, наконец, вены вскрыть. Но для всего этого нужно чуть больше решимости, чем есть у тебя. Да и с чего вдруг тебе такой ерундой страдать? Тем более сейчас. Вот закончим дело, и поступай как знаешь.
— Не будет больше никакого дела! — Сивар вскочил и остановился в нескольких сантиметрах от лица Эпоса. — Пошел ты со своим расследованием! Ты, сволочь, заставил меня все забыть!
Киллиан чувствовал, что гипнотическая сила Райберга никуда не делась. Стоит ему отступить, стоит на секунду заколебаться — Эпос сожрёт его и подчинит своей воле.
— А, вспомнил? И сразу решил со всем покончить? Значит, прав был я, когда тебя в расход хотел пустить. Из — за какой — то интрижки начал ныть…
— Интрижка? Да откуда тебе знать, что у нас было? Тебе не понять. Ты же урод бессердечный. У тебя в жилах уран ядовитый, который отравляет все вокруг!
— О да! Откуда же мне это знать, я же не жил, я ничего такого не видел! Хочешь, расскажу тебе все, как бы оно было на самом деле, а не в твоих сопливых фантазиях? — Айзек поднял указательный палец и почти тыкал им Киллиану в лицо. — Даже если бы на Топаз не напали, и она осталась бы жива… Ты ведь в курсе, что это не я ее убил, да?.. Ты куда подавал документы? Где хотел служить? Ты себе это как представлял? Представлял, что ты будешь прилетать раз в год на белом космолете, а она тебя ждать и цветочки разводит, когда ее молодость проходит. Прошел бы год, она бы стерпела. Прошло бы два, и она задумалась бы. Посмотрела бы на парня с соседской фермы, который к ней давно подкатывал и прощай любовь — морковь.
— Ты ничего не знаешь, ничего!! Какого хрена ты забрал у меня память о ней? Это — единственное, что у мне осталось! Зачем ты вычеркнул ее из моей памяти?!
— Знаешь, вот затем, чтобы не было всей этой слезливой херни. На дредноуте мне нужен был мемор и, хотел ты этого или нет, ты им стал. Зачем тебе эта память? Чтобы сидеть, как маленькая девочка в уголочке, и слёзки лить? Может, ещё дневничок розовый завести?
Киллиан сцепил зубы и почти уткнулся лбом в переносицу Райберга:
— Откуда тебе знать? Тебе — то никто не дорог! — Он перешел на крик.
— Оттуда?! — Эпос схватил Киллиан за шиворот и подтянул к своей руке. Под задранным рукавом рубашки виднелся небольшой шрам, тот самый, на который Киллиан не так давно обратил внимание. — Это — тоже память. Это — тоже что — то значит. Но я не знаю, что. Либерти что — то говорила мне, а я не знал, о чем она, потому что не хотел… потому что не хочу помнить. Прошлое, оно тянет назад, оно, как воздух в атмосфере, мешает полету. Грозит сжечь. Не надо за него цепляться, что бы там ни было. Нужно идти вперёд.