Лестер и впрямь был готов, еще когда похищать ее собрался: к тому, что история выплывет наружу не только в этом захолустье. И тогда, вероятно, семья будет вынуждена публично от него отречься, вычеркнуть из списка престолонаследия и лишить еще чего-нибудь, например, титула принца Аквилонского. И сделать обыкновенным герцогом, как кузены. И все это представлялось Лестеру сущей ерундой по сравнению с жизнью и здоровьем мисс Гринмарк.
- Скажете тоже, граф! - она фыркнула и тут же любопытно поинтересовалась: - А это у вас которое похищение? Выглядит довольно профессионально.
- А это комплимент или наоборот? - не менее любопытно поинтересовался Лестер, ощущая желания поцеловать ее немедля. И не только поцеловать! Все же тулуп и уличный холод несколько поумерили его пыл, так что он был романтичен и сдержан после похищения. Но когда она вела себя вот так, непосредственно и почти кокетливо, то немедля будила в нем желания совсем нецеломудренные. - Первое, по правде говоря, мисс Гринмарк. Раньше ни одна девица не вызывала у меня желания немедля ее похитить, - совершив это любовное признание, Лестер склонился ближе к ее лицу, глядя в глаза.
- Остальные сами к вам прибегали? А про меня вы побоялись, что не добегу? - снова очень ехидным тоном спросила она, и Лестер не мог не засмеяться тихо, качнув головой. Это была отличная шутка, в конце-то концов.
- Чувство юмора у вас тоже выше всяких похвал, мисс Гринмарк, - отвесил он ей очередной очень искренний комплимент, а потом ответил, вполне честно и откровенно: - От остальных я убегал. Вот, видите, уехал от них подальше из столицы, чтобы не догнали. А тут вы! И вас я бы сам с удовольствием догонял... - Ведь и впрямь, он сюда сбежал, прежде всего, от попыток семейства его женить. На барышнях, ни одна из которых и близко не вызывала у него тех чувств, что сейчас вызывала мисс Гринмарк. Тут он выразительно вздохнул и все же, не выдержав, коснулся губами ее губ - мягко и легко, чтобы не заледенели на морозе после поцелуя. Вот доедут до теплого дома - и тогда... о, тогда он с ней сделает очень много чего. От этой мысли у Лестера по спине и по рукам пробежали мурашки.
- Бедняжка! Загнали как дикого зверя на охоте в глушь лесную зализывать раны! Можно я не буду вам сочувствовать? Несмотря на ваши весьма печальные обстоятельства, - продолжила ерничать мисс Гринмарк, будто никакого поцелуя и не случилось, но лицо у нее все же сделалось испуганное.
Лестеру немедля захотелось ее успокоить и утешить, сказать, что ей нечего пугаться. Но вот это как раз уже была бы прямая ложь. Было ей, чего пугаться, и скоро он напугает ее еще сильнее... и он, видит небо, хотел бы все сделать иначе. Но у него не было времени. Время таяло, как снежинки на ее прелестных белых щечках. Слишком белых - свидетельство ее недуга. И у Лестера был выбор: либо напугать ее сейчас, либо смотреть, как она угасает от бледной сухотки в ближайшие месяцы, а то и недели. Лучше он напугает.
- Ну, чему же тут сочувствовать... - ответил он задумчиво, погруженный в эти переживания, которыми не мог поделиться с нею. - Я был вполне доволен своим одиночеством. А теперь еще сильнее доволен - что могу разделить его с вами, и оно перестанет быть таким уж одиночеством.
- Повезло вам, - тихо ответила она, а потом попросила: - Держите меня крепче, - и прислонилась к груди Лестера, положив голову ему на плечо.
- Эрика... Мисс Гринмарк?.. - от волнения Лестер ее даже по имени назвал. Наклонился к лицу снова, прижимая к себе крепче, как она просила. Только не с вожделением, а с беспокойством. Она не ответила, лежала, закрыв глаза, и снежинки падали на ресницы, не тая на них. Лестер напугался, наклонился ниже, потянулся к ней ощущениями, и только тогда услышал, что дыхание у нее ровное, почуял, что биение жизни теплится слабо, но ясно. И понял, что она просто спит. Бедняжка переутомилась, у нее от болезни было так мало сил. - Буду держать крепко и никуда не отпущу... Даже если начнешь обратного требовать. Никуда, - шепотом пообещал Лестер, устроил ее у себя в объятьях поудобнее и пустил коня быстрее.
В его поместье они были меньше, чем через час. То встретило их темнотой и тишиной: горели только два окошка на кухне и в людской. И кучер, дожидавшийся его возвращения, не сразу вышел на крыльцо с фонарем, чтобы забрать коня. Лестер уже снял Эрику с седла и нес к дому на руках.