Ведь это она не пожелала отвечать на вопрос.
Потом зачем-то обернулась к Абалю. Его рукав окрасился в красный, словно облитый детской гуашью, а шест оказался уже в левой руке. Глаза — тёмные бездны — смотрели прямо на неё.
— Отойди, — сказал он одними губами.
Она услышала, потому что теперь у неё был голубиный слух.
Кивнула, а после посмотрела на лилию. Та нависла над ней и медлила, как гурман перед обедом. Смакуя неуловимым взглядом. Лепестки мягко опустились на плечи. Они были отвратительно склизкими и тяжелыми, вызывая ассоциацию с говяжьей печенью, и Ясмин невольно подняла ладонь, словно отталкивая.
Тело коротко прострелило омерзением.
Ладонь прошило разрядом и вместо лилии перед ней оказался какой-то дурацкий обугленный остов. В детстве она делала тыкву из проволоки и сейчас лилия была очень похожа на такую гигантскую тыковку. Чёрный проволочный каркас, который ещё не обтянули тканью.
— Что? — спросила она с недоумением.
Снова обернулась к Абалю за подсказкой. После поискала взглядом другие лилии.
Проклятые белоснежные твари стояли перед ее носом плотной стеной. Их было не просто много — их было очень много.
— Боже дорогой, — сказала она, не особенно понимая собственные слова.
Пространство словно завесили холодным, набухшим влагой шёлком. Она дернулась вбок, но и там были лилии, и скоро она уже не видела ни Абаля, ни Ли. Ни тем более Хрисанфа или Верна.
Она зажмурилась от отвращения и снова толкнула пространство ладонями, не особенно рассчитывая на результат. Но когда открыла глаза, две преследовательницы лежали на камнях — одна зияя чёрной дырой в белом теле, а от второй остались только вертикальные спицы рёбер, на которых когда-то крепились лепестки.
Толкнула снова. И снова. Она просто чувствовала ладонями пространство, как если бы оно имело плоть. Зачерпывала ладонями этот сырой плотный воздух, комкала и отбрасывала. В голове не осталось ни единой мысли. Она просто зачерпывала и отбрасывала. Зачерпывала и отбрасывала.
В голове у неё помутилось, а к горлу подкатила тошнота. Руки горели от боли, словно она окунала их в кипяток с каждой атакой.
— Мастер!
Крик Хрисанфа.
— Гниль болотная! — Верн. — Да делай, что угодно, не надо мне ныть про не слушаются приказа! Это ты хозяйка чертового поля приказа, а не я!
Тихий тонкий звон, который словно шёл от гибкого тела Ли, которая после каждого удара распадалась на тонкие полосы цветов и вновь собиралась в целое, чтобы прикрывать ей спину.
Голоса Абаля она не слышала, но интуитивно ощущала его рядом. Много ближе остальных. Он двигался к ней сквозь сырую тяжелую стену лилий.
А после, когда она уже не могла толкать, все резко закончилось. Лилии вдруг отпрянули от нее, легли на песок огромным веером, словно открывая проход, и она, пошатываясь двинулась вперёд.
После вскинула взгляд и вдруг увидела свою награду за испытания. Кажется, она заплакала, потом побежала.
Впереди стояла мама и смотрела на нее спокойными серыми глазами.
Глава 19
Эмоции у неё притупились только к самой ночи.
Она вцепилась в мать намертво и не отпускала ни на шаг. Не слышала слов, не видела лиц. Кажется ее приманивали обедом и ароматной ванной. Ха-ха, придурки. Она не отойдёт от своей драгоценной иллюзии ни на шаг.
— Мама, помнишь вишни?
— Конечно, — сказала мама.
Ее голос, ее глаза, ее лицо. Разве что тоньше, чем она помнила и в дурацкой широкополой одежде, даже не схваченной поясом. Серая скользкая ткань текла по ее телу, подчеркивая невыносимую худобу, усталость, морщинки. Маленькие руки ощущались жесткими и шершавыми от постоянной работы, ногти были коротко обрезаны, но покрыты защитным лаком.
— Ты любишь красный, — сказала Ясмин. — Тебе он идёт.
— Он хрупкий, — засмеялась мама. — Полдня и нет маникюра. В Чернотайе жесткие условия существования, специфика растениеводства и земледелия плохо соседствует с красотой и не прибавляет молодости.
— А сказки помнишь? Ты рассказывала на ночь. Одна ночь — одна сказка, каждый день, ты никогда не пропускала.
Иногда в их спутанных словах, которые только и делали, что наслаивались друг на друга, проскакивали неловкости. Шероховатости. Воспоминания были похожи, но не совпадали.
У неё было любимое платье, но вовсе не синего цвета, она действительно упала и разбила коленку, но не из окна, а кувыркнулась с качелей. Ее хлестнуло веткой и на брови на всю жизнь осталась тонкая полоска, но это была ветка осины, а не ореха. Ее любимая сказка — Золушка, а не Белли-алые башмачки.