— Виновна!
Слова брата заставили вздрогнуть. Я уставилась на него неверящими глазами. Встречный взгляд был полон печали и сожаления.
«Это всё равно не сыграло бы роли», — напомнила я себе. — «Так зачем ему подставлять себя? Зачем вступаться за изменницу?».
* * *
Меня вновь отвели в здание тюрьмы. Я шла угрюмая, задумчивая. Хотелось плакать. Не потому что вместо тюрьмы или ссылки меня сразу приговорили к казни. Напротив, в военное время столь суровое наказание — дело привычное.
Но грустно было уходить, когда мир в столь подвешенном состоянии. Когда Россия вот-вот окончательно рассыплется, демоны прорвутся, а Фёдор так и останется в хвори, которой и названия-то ещё не придумано.
За размышлениями я не заметила, что мы прошли мимо камеры, где мне довелось просидеть весь прошлый день и ночь. Как опомнилась, обратилась к конвоирам:
— Кажется мы проскочили.
Те не ответили и толкнули меня дальше вдоль коридора. Когда мы остановились, передо мной стояла длинная решетчатая камера. За почерневшими стальными прутьями на меня глазели ужасные злые лица: перекошенные, беззубые, ехидно ухмыляющиеся.
— Вы серьезно? — выпалила я, ошарашенная видом зеков.
— Это камера смертников, — буркнул один из конвоиров.
Я продолжала глазеть на заключенных. «Они смертники? То есть терять им уже нечего?».
— Вы с ума сошли! Это же мужская камера!
— Эй! А ну брысь от решетки! — гаркнул конвоир сидельцам, открывая замок на калитке. Затем вновь переключился на меня. — Так велено.
Второй конвоир подтолкнул в спину, но я уперлась рукой о прут.
— Кем?
Первый открыл было рот, но второй присек:
— Молчи!
Вдвоем они затолкали меня. Калитка захлопнулась. Замок щелкнул. Топот казенных сапог неспешно удалялся прочь от камеры.
Глава 6
Я — Вера
Камера оказалась столь просторной, что в ней спокойно разместились три десятка заключенных. И никакой толкучки, свободного места — хоть ригодон[1] отплясывай.
«И все эти люди приговорены к смерти», — ужаснулась я.
Впрочем, у многих справедливость приговора отражалась на лицах, столь злобен был их взгляд. Трое таких приближались ко мне, пока я, ошарашенная, стояла возле калитки.
— Эй! Вернитесь! — выкрикнула я, обернувшись к коридору. Но конвоиров уж и след простыл.
— Не стоит верещать, деточка, — высоким тоном изрёк один из приближающихся. — Будь покладистой, и получишь усладу.
— Ага, — поддакнул другой голос, теперь уж низкий. — А будешь противиться, то достанется лишь боль.
Конвоиры не вернулись, а тюремщики явно не любили проводить время среди своих подопечных. Так что рассчитывать я могла лишь на себя. Я медленно развернулась.
Троица остановилась в метре от меня. Я с удовлетворением заметила, что их руки также закованы. А то, что их трое — не беда. В конце концов, я дворянка. Меня обучали лучшие мастера боевых искусств. У меня опыт сражений не только с людьми, но и против деморгов.
Что мне три зэка?
— Вот и правильно, что унялась, — пискнул первый.
Под стать своему голосу он был крайне долговязый и костлявый. Сними он тюремную рубашку, и по нему можно изучать анатомию, вплоть до последнего ребрышка.
Он стоял в центре между своими дружками. Глядел в глаза, ухмылялся.
— Помогите даме, ребятки, — проворковал он. — И не только кальсоны. Рубашку задерите. Хочу сиси трогать.
Не успели эти двое коснуться меня, как я, не отрывая глаз от наглого ходячего скелета, зарядила ему ногой в самую важную промежность. Не ожидавший такого, он плюхнулся копчиком на бетонный пол тюрьмы и завыл.
Что ж, наверняка теперь ему не до «сисей».
Двое, что стояли по флангам, остолбенели. А я, сложив руки в замо́к, врезала сначала одному, потом сразу второму. Моя внезапная атака на тощего ввела их в такой ступор, что я могла позволить себе хороший замах для каждого удара.
Отойдя от первоначального шока, троица приготовилась брать меня, что называется, «по-плохому». Остальные столпились полукругом, радостно наблюдая за предстоящим зрелищем. Они галдели и, как мне показалось, заключали пари. Я не знала, что, собственно, они могли поставить на кон, но радовало, что основная ставка шла на меня.
— Конец тебе, бледовка! — заверещал тощий.
— Угу, сука! — рявкнул тот, что с низким голосом.