— Так и крутил бы свою крутилку. — Парень показал на большой металлический вентиль, установленный на той же вертикальной панели, где и топка. — Как там звать её? Дроссель?
Мужчина в пиджаке размахнулся и зарядил в макушку юноши смачную оплеуху.
— При чём тут дроссель, дубина?
Они долго ругались о совершенно непонятных мне вещах. А я-то считал, что мало-мальски разбирался, как устроены поезда. Да и что там понимать? Электродвигатели — вот технология, которая двести лет назад тащила длинные составы нашего мира. Как не стало электроэнергии, так и замерли поезда.
Я не мог поверить, что это ужасное, неуклюжее, крайне грязное и вонючее устройство могло двинуться с места.
Не прекращая ворчать и ругаться, парочка принялась за работу. Мужчина возился с рычагами, спустился проверить колеса, постукивал молотком под вагонами. Парень в майке орудовал лопатой, заполняя топку углем.
Скоро он зажег этот странный очаг. Как разгорелось, продолжил заполнять. Пламя усилилось, а из высокой трубы повалили мощные клубы черного дыма.
Он откинул лопату и, ухмыльнувшись, ухватился за торчащую с потолка веревку. Потянул.
Мощный, пронзительный гул мог заглушить стоны адских мучеников. Парень продолжал натягивать веревку, и этот кошмарный звук не прекращался. Под трубой с черным дымом засеребрилась струя пара.
Мужчина в пиджаке забежал в кабину и вновь угостил напарника затрещиной. Тот наконец отпустил веревку, и я смог позволить себе оторвать ладони от ушей.
— Дубина! Зачем пар понапрасну тратишь!?
— Вот ведь. Много давления — ругаешься. Мало — опять плохо, — насупился парень. — Сам-то сигналишь.
— То на ходу, дубина! Когда котел уже во всю работает. Да и зачем так долго? Пара секунд и всё!
Они вновь принялись браниться. А я всё ждал, когда же сделают главное — двинуть состав по рельсам. Я всё ещё сомневался.
— Ну что там с давлением? — выкрикнул, наконец, мужчина в пиджаке. — Трогать пора уже.
Парнишка поднялся к манометру и хотел было что-то сказать. Но я не услышал. Всё стало глухим, размытым, словно волны перекатывались по глазам.
— О нет! Как же мне хочется узнать, смогут ли эти двое сдвинуть состав? — прошептал я.
Но даже размытая картинка исчезла, лишая такого шанса. Вместо неё я увидел стекло, покрытое большими каплями. Они скатывались вниз, становясь меньше и совсем исчезая внизу. Но появлялись новые. Они также уползали, порой прямо, порой немного зигзагом.
— Не люблю дождь, — послышался недовольный голос Лизы. — Настроение от него паршивое.
«Бум-бум» — колеса кареты наскочили на двойную кочку, заставляя меня биться об окошко.
«Куда мы едем? Неужели дальше в Екатеринбург?» — забеспокоился я. — «Неужели эти олухи так и не поняли, что тот чудаковатый старик и есть профессор Любимов»?
— А я, наоборот, люблю, — сказал Алексей. — Даже не знаю почему, но нравятся дожди. Но только не моросящие, а вот как этот.
— Если я в своей лаборатории, то какая разница? — произнес третий. Мое сердце забилось учащенно. Это был голос Григория Любимова.
— А в Москве есть у вас лаборатория? — спросил Алексей.
— Увы, нет. Самое ужасное, что большую часть оборудования я оставил в Екатеринбурге. Но куда деваться, если город вот-вот заполнит войско этого барона… Барона Зверева.
— А вы в этом уверены, профессор? — печально поинтересовалась Лиза.
— Уже многие бегут. Во́йска императорского, посчитай, и нет там.
— А дальше на востоке?
— Сибирь под бароном Зверевым. А вот на Дальний Восток, говорят, позарились китайцы.
— А монголы что?
— Монголы — нет, но сами понимаете — это не точно.
Послышались печальные вздохи Лизы и Алексея. Я и сам бы вздохнул от тоски. Понимал — Россия в большой беде. И в такое-то время я столь беспомощен!
Моя голова дернулась и наконец развернулась внутрь салона. В этот раз карета оказалась довольно просторной и не без изяществ. Бархатные сиденья, подушки, позолота — на почтовых такого не бывает.
— Очнулся голубчик, — заметил Любимов. — Кстати, может, расскажете, что с ним? И как, по мнению Веры, я могу избавить его от столь странного недуга?
— Он, эм-м… — Лиза покосилась на Алексея, словно прикидывая, можно ли говорить при нем. — Он угодил в червоточину, профессор.
— Оу… — Глаза старика за широкими линзами уставились на меня с большим интересом. — Как жаль всё-таки, что не смог взять с собой все свои приборы. Может, и прав этот упрямец Воронцов, и наука важнее политики.