— Неважно, — отрезала та. — Пленница моя, что хочу, то и делаю.
— А я-то думал, мы союзники, — Громов с укоризной покачал головой. — Думал, мы хотим создать конфедерацию.
— О ней-то я и забочусь, любезный граф. — Судя по тону, Волконская говорила с крайней неохотой. — Тружусь как пчелка, чтобы наша конфедерация разрасталась быстрее. Например, Тверской губернией.
— Вы хотели поменять Веру на Тверь? — вспыхнул Громов. Он, похоже, отнюдь не разделял энтузиазма княгини. — И вы пытаетесь провернуть такую сделку, даже не посоветовавшись?
— Считаете её невыгодной?
— В первую очередь считаю её рискованной. Неужели думаете, что доверять Святославу умно?
— Скоро узнаем. Вера уже на полпути к границе с Тверской губернией.
— Прошу прощения, ваша светлость, — вновь заговорил гвардеец. — Но наши воины Михаил и Мария Ростовы найдены связанными в темнице, где держали двух других пленных. И именно Ростовы должны были сопровождать Веру Игнатьевну.
Глаза Волконской превратились в два больших овала. Брови подскочили, а кожа покрылась белизной. Громов же, как показалось, напротив, приободрился, будто расправил крылья.
— А кто был в этих камерах? Кто сбежал, кроме Веры? — потребовал он, пока княгиня приходила в себя.
— Елизавета Невская и Николай Строганов.
— Дьявол! — сквозь зубы проскрежетала Волконская.
— Ваша светлость. Командир городского гарнизона уже предпринял поиски по возможным местам, где княжна и её сообщники могли бы…
— Отставить поиск по местам! — рявкнула та. — Устройте надлежащий сыск! Поквартирный! Ввести комендантский час! И перекройте все выходы из города!
— Но, ваша светлость…
— Исполнять! — злобно прошипела она, да так, что даже сквозь шум праздника каждый звук в слове слышался весьма отчётливо.
«Бесишься, тварь?» — мысленно возликовала я. — «Но ничего! Твоя беглянка ближе, чем ты думаешь! Но вот едва ли это тебя обрадует». Довольная, я только и ждала, когда гвардеец соизволит уйти. Теперь момент будет ещё лучше. Они стали уязвимей.
Я ТОЧНО убью их! Это будет блаженная месть! Блаженная справедливость!
Но гвардеец почему-то медлил с уходом.
— Ещё что-то? — нахмурилась Волконская.
— Фёдор Дубравский, — пробормотал тот. — Он тоже пропал из госпиталя.
Я перестала слышать хоть что-либо: ни разговоры моих недругов, ни болтовню в толпе гостей, ни оркестровой музыки. Только замедленный ритм сердца, словно мощный барабан долбил по ушным перепонкам.
«Фёдор жив!» — поняла я.
Я — Фёдор
— Микола, а можешь в ухо попасть? — с хохотом спросил долговязый парень лет тринадцати.
Микола — невысокий мужичок, одетый весьма скромно и неряшливо, прищурился, вглядываясь в моё лицо.
Я смотрел на них, валяясь прямо на улице у обшарпанной стены грошового кабака. Пьянчуги то и дело входили в него, а когда выбирались, их изрядно шатало.
Как я угодил сюда — не знал. До этого лежал в госпитале, где пара докторов пытались понять, что со мной и как лечить. Медсестры ухаживали, следили за чистотой и кормлением.
Должно быть, очередное видение сыграло эту странную шутку, и мои ноги сами выбрались из госпиталя, прошли много километров, пока я наблюдал за другими мирами. Далеко уйти не мог и полагал, что нахожусь в Смоленске.
Теперь же тело снова отказывалось двигаться. Не мог ни подняться, ни лежать спокойно, будто сплю. Конечности сами собой шевелились, а горло то и дело издавало невнятные выкрики.
— Думаю, сдюжу, барин, — ответил наконец Микола.
Он и двое подростков, явно дворянских отпрысков, стояли от меня метрах в пяти и вовсе не собирались уходить. Напротив, я стал причиной их крайнего интереса.
Если попадёшь, дам ещё одну копейку, — сказал долговязый. В подтверждение своих слов он извлёк из кармана медную монетку.
— А я дам две, если попадёшь в нос, — пискнул второй парень. Этот ростом был не больше Миколы, но такой же худощавый, как первый.
Раздался неприятный звук — Микола собирал во рту побольше слюны. Затем последовало смачное харканье, и нечто теплое и слизкое врезалось в моё ухо.
Пацаны зааплодировали и заржали. Микола получил монету и вновь начал подготовку к плевку. В этот раз времени ушло чуть больше.
В нос он угодил не хуже, чем в ухо. Жидкость потекла, падая на щеку и к уголкам губ. А я ничего не мог поделать. Любые попытки приводили лишь к ужасной обжигающей боли.
Пацаны вновь заржали.
— Он просто вусмерть! — сказал невысокий.