— Десять минут, не больше, — покачал доктор головой. — И удержитесь от ваших методов. Он слишком слаб для такого.
— Методы не понадобятся, милейший, — слегка сердито ответил Оболенский.
— Помните, пациент может не выдержать сильной эмоциональной нагрузки.
«Может не выдержать эмоциональной нагрузки?», — мысленно передразнил его Орлов. — «А плаху, которая, безусловно, ему предстоит, он выдержит?».
Он наконец посмотрел на больного. Тот представлял жалкое зрелище. Вьющихся волос на затылке стало ещё меньше. Кожа отдавала желтизной, былая припухлость обратилась в худобу. Из-под глубоких впадин их с Оболенским изучали испуганные глаза.
— Доброе утро, Томас, — без тени доброжелательности произнес Оболенский.
Пациенту потребовалось с полминуты, чтобы размять рот и смочить губы. Лишь затем он смог ответить слабо и сипло:
— Доброе. — Тон его отчётливо давал понять, что он понимает — для него оно вовсе не доброе.
Оболенский уселся на стул возле кровати. Поскольку других стульев не оказалось, то Орлову пришлось расположиться стоя с противоположной стороны.
— Начнем? — сухо осведомился Оболенский.
— Меня казнят? — Очевидно, этот вопрос терзал британца с момента, как он пришел в себя.
Оболенский лишь поморщился, но отвечать не стал.
— По законам Российской империи вас ждет казнь, но… — начал было Орлов.
— Но ведь нет уже империи? — наскоро выпалил Хьюз.
Это явно была заготовка. Глупец! Неужели он не понимал, что такими словами лишь глубже закапывается?
— Но император Святослав вправе помиловать вас, — закончил Орлов начатое. — И тут уж, любезный экс-посол, всё зависит от того, как вы будете сотрудничать.
— Он никогда не сделает этого. Не помилует меня, — заскулил Хьюз. — После всего, что я натворил, после того как убил его отца… — Он резко смолк, осознав, что сказал.
— Итак, вы признаетесь? — ухватился Оболенский.
— Не отпирайтесь, это повысит ваши шансы, — добавил Орлов.
Но Хьюз не спешил. Глаза его испуганно бегали от Оболенского к Орлову и обратно. Наконец он с силой прижал веки и прошептал:
— Да.
— Подробнее, Томас, — потребовал Оболенский. — В чём именно признаетесь?
— В убийстве императора Российской империи Романова Игоря Андреевича.
— Как осуществил его и по чьему велению?
— Мне прислали особый яд из Эдинбурга. Я не знаю точно, как он называется и из чего состоит.
— А кто прислал?
— Могу только догадываться. Бандероль эта пришла с капитаном Холбруком, но, уверен, он и сам не знал, что именно передает мне.
Орлов поймал взглядом Оболенского. На лице генерала всё читалось без слов — он в курсе, что именно этот капитан привез этой весной в Россию обезумевшего Дубравского.
— А что касается заказчика, — пробормотал Хьюз и снова замолчал.
— Ну! — нахмурился Оболенский.
Глаза британца наполнились пожирающим душу страхом. Казалось, он предпочитает ответу смерть. Но всё же, трижды сглотнув, он пролепетал:
— Глашатай.
Возникла пауза. Вспомнились слова Олдриджа. Тот тоже уверял, что заказчиком всех этих неприятностей был демон с таким именем.
— Не Олдридж ли посоветовал тебе нести эту чушь про Глашатая? — разозлился Оболенский.
— Олдридж? Я его не видел с момента как… — Он осекся.
— С момента как ты хотел заколоть Святослава, — закончил за него Орлов.
— И я не желаю его видеть. Никогда!
— Стало быть, ты подчинился приказу демона? — продолжил расспросы Оболенский. — Как он выглядит?
— Как человек. Очень худой, и у него жуткие черные глаза.
— И каким образом контактировали с ним?
— Сначала лично, когда прибывал в отпуск на родину. Он приходил в мой дом. Затем голубиной почтой.
— И чем же он соблазнил тебя?
Хьюз издал вздох, полный печали.
— Моя жена болела. Страшная неизлечимая болезнь, лейкемия.
— Чушь! — возмутился Орлов. — Впервые слышу, чтобы демоны целительством занимались. Они лишь творят деморгов. А те убивают, уничтожают, захватывают.
— И всё же именно это и случилось. Он исцелил её, — настаивал Хьюз. — Более того, Глашатай уверял, что они могут не только это.
— Нечто ещё более непостижимое? — не скрывая своего скепсиса, спросил Орлов.
— Именно так. Воскрешение.
— Абсурд! — Тут уж и Оболенский не выдержал. — Человека с того света вернуть невозможно.
Дверь в палату снова открылась.
— Довольно, господа! — потребовал лекарь. — Время истекло, причем с лихвой.