— Подождите, Агнесса Петровна! — Взмолился Макс. — Это ко мне друг приехал.
— А что у нас твоим друзьям уже больничный регламент не указ? Кто тебя пустил вообще? Ты не знаешь, что ли, что у нас в отделении посещения разрешены с одиннадцати утра и до часу и с шести до восьми? Какого лешего ты припёрся в девять утра? Больным спать ещё положено. Ты кто вообще такой?
Она, не дожидаясь от меня какого-то ответа, схватила меня за шкирку, и потащила как какого-то щенка или котёнка из палаты.
— Знойная женщина! Мечта поэта! — услышал я вслед нам из палаты. Но не понял, у кого такие странные пристрастия, потому что сам постарался ужаться как можно сильнее, лишь бы не раздражать лишний раз эту грозную женщину. Смотреть на неё я тоже побаивался.
Меня легко донесли до самого выхода из отделения. Хорошо хоть не до выхода из здания, после чего объявили:
— Значит так, парень. Мне плевать кто ты, кто у тебя родители, кто у тебя прочие родственники и вообще на тебя насрать с высокой колокольни. Так что больничный распорядок я тебе нарушать не позволю. Я каждого нарушителя предупреждаю ровно один раз. В следующий раз такого нарушителя я спускаю с лестницы. Жёстко. И ты знаешь, моё отделение считается образцово-показательным. Так что, ради собственного блага, приходи в положенное время.
— Но, вы поймите, меня в городе не было десять дней, я хотел друга увидеть. Он же в реанимации был перед моим отъездом.
— А раз уж ты такой прямо невероятный друг, то чего ж ты усвистал куда-то от больного в реанимации? Что, жизнь продолжается? И без друзей тоже?
— Нет, без Макса жизнь не знаю была ли бы вообще. Я же его с детства знаю, он словно моё второе я. Он часть меня.
— Ну да, ну да. Только тебя носило где-то десять дней, пока он у нас в отделении.
— А почему я вообще должен перед вами оправдываться?
— Никому ты ничего не должен. Но и прав тут особых не имеешь, так что вали из моего отделения. И чтобы до официальных часов приёма я тебя не видела!
— Ну будьте вы человеком, дайте мне с другом поговорить. Я же ждал, что он очнётся столько времени. Я же в его палате перед отъездом чуть не поселился.
— А! Так это ты тот голубой шлёндрик! Вот про кого все эти разговоры были! Вали отсюда, и чтобы я тебя тут вообще не видела, гомосятина проклятая!
— Какая гомосятина? Вы чего белены объелись? Я с Максом дружу, у нас ничего подобного никогда и не было, вы что такое городите вообще?
— Так, что-то я вообще ничего не понимаю. Пошли-ка вниз. Сейчас нам Степанна всё объяснит.
Мы спустились вниз на лифте. А в холле нас поджидало человек двадцать народу из медицинского персонала.
— Я что-то не пОняла, Степанна…
— А я что? Я ничего! — проговорила пожилая медсестра из регистратуры и постаралась скрыться в своей каморке.
Остальные тоже принялись куда-то рассасываться, словно тараканы при включении света.
— Погодь, малец! Сейчас мы эту старую кошёлку на чистую воду выведем!
После последней фразы, в двери регистратуры послышались какие-то судорожные царапающие звуки, словно кто-то никак не мог попасть ключом в замок. Но скрыться от карающей длани правосудия в лице Агнессы Петровны Степанне не удалось.
— Я что-то не пОняла, Степанна. Ты что, прятаться от меня вздумала?
— Да, господь с тобой, Агнессушка! Не было такого!
— А чего тогда убежала?
— Не убегала я. На пост пошла. Мало ли, посетители придут или ещё что случится. Мне же надо быть на рабочем месте.
— Ну это ладно. А вот скажи мне, чего все лоботрясы внизу делали? Причём двое санитаров даже из моего отделения.
— Да подышать вышли.
— Ото ж как интересно получается. А почему все эти кадры нарисовались тут так в одно время? Не скажешь?
— А мне-то откуда знать? Я тут вообще на посту сижу, как привязанная.
— Ага-ага. Это прекрасно. Но вот зачем ты на вот этого юношу со взором горящим напраслину возвела?
— Я? Да ни в жисть!
— А кто же мне тут разглагольствовал про силу голубой любви, о том, как тут, не вылезая из палаты, днюет и ночует один голубой товарищ, за своим парнем ухаживая?
— Так о чём мне сказали, об том и я толкую. Так ты у него даже спроси, он из палаты вообще не вылезал.
— Это может быть и так, вот только отчего ты, родная моя, парня в гомосеки занесла?
— Ну как же! Из палаты не выходит, за лицо другого парня хватает, кто он ещё, если не голубой?
— Может он ещё и целовал его?
— Не, этого никто не видал. Про такое не говорили.
— Слышь, милок, дуй сюда. — Я подошёл. У меня от этого разговора было полное ощущение, что я на очной ставке у следователя. Да я себя так хреново не ощущал даже в ФСБ на допросах! — Тут имеются показания, что ты больного за лицо хватал. Было такое?