Редела защитников малая рать,
И быстро они умалялись,
Но жены и дети, стремясь помогать,
На смену уставшим являлись.
Тушили поджогов опасных огни,
На бревна дома разбирали,
И за ночь на стены сносили они,
А днем на врага их метали.
Торжественно данную клятву блюдя,
Все часа последнего ждали,
И дружно трудясь, не жалея себя,
Все свято ее исполняли.
Батый все сильней и сильней свирепел,
И злобою полный надменной,
Орды не щадя, наконец, повелел,
Чтоб с битвы никто возвратиться не смел,
Погибнуть — иль взять непременно!
Чтоб кончить к закату, и если к ночи
Батыя приказ не исполнят,
То их головами в ту ночь палачи
Все рвы городские наполнят.
И вот закипел самый яростный бой,
Отчаянно лезли татары,
Никто не хотел возвращаться живой,
Чтоб ночью расстаться с своей головой —
Боялись Батыевой кары.
Враги все росли, а защитников горсть
Все меньше числом становилась,
Но смело встречая татарскую злость,
Все с той же отвагою билась.
Но храбрость хоть многое может творить,
Однако имеет пределы,
И сила должна была храбрых сломить,
Хоть были отважны и смелы.
Конец наступил но никто не сробел;
Живыми врагу не сдаваясь,
Погибли они не от вражеских стрел,
А грудью с врагами сражаясь.
Кто тяжко быль ранен, себя добивал,
Свой меч себе в сердце вонзая,
И Господа гнев на врагов призывал
За гибель родимого края.
Орда одолела. Как волны она
Врывалася в город без счета,
Отвагою злобы и мести полна,
Последнего жаждя расчета.
Защитников не было больше нигде,
Для них все окончились беды,
И слышались только в граде везде
Призывные звуки победы.
Проникнувши в город, татары спешат
На вече, к соборной ограде,
Где сами себя наградить поспешат,
Как волки в зарезанном стаде.
Известно им было, что немощный люд,
Что жизнь лишь влачил, умирая
По целым годам, неспособный на труд
Защиты родимого края,
А главное женщины — ценный товар,
Пред ужасом муки и срама,
Имели обычай от злобных татар
Спасаться под сводами храма.
Татары спешат подбежали глядят…
Но тщетно для жадного взора
Нет пищи, лишь голые стены стоят;
Замкнуты все двери собора.
Заложены наглухо окна его,
Заложены крепко бойницы,
Не только людям не проникнуть в него,
Не могут проникнуть и птицы.
Татары за дело: огромным бревном
Стараются выломать двери,
И пробуют стены рубить топором,
И воют, как дикие звери.
Но крепко могучие стены стоят,
Не страшны им грозные крики,
И только сурово над входом глядят
Святителей строгие лики.
В соборе ни звука… Вдруг легкий дымок
Над крышей собора поднялся
И к небу взвился вот за ним огонек
В окне угловом показался…
Еще и еще… все сильней и сильней…
Вот треснула крыша от жара,
И вспыхнуло, ярко взлетевши над ней,
Багровое пламя пожара.
Татар озаряя своей краснотой,
Все выше оно поднималось…
Вдруг стройное пенье молитвы святой
Во храме пылавшем раздалось.
Все громче и громче звучала она,
И пламени треск заглушала,
И громко, священного чувства полна,
Окрестность собой оглашала.
Безмолвно стояли татары вокруг.
Казалось, что звуки молитвы,
Как Божия весть, охватили их вдруг,
Глуша в них все ужасы битвы.
Вот рухнула крыша… но в этот же миг
Открылись соборные двери,
И в них показался суровый старик,
И грозно сиял его доблестный лик,
И ярко доспехи блестели.
В деснице быль меч, его шуйца с крестом
Высоко была им подъята.
И ринулся он с обнаженным мечом
На гибель врага-супостата.
За ним устремилася горсть удальцов,
Седых, но отвагою полных,
Последних за волю Козельска бойцов —
Последних, но самых отборных.
И бились на смерть, где клялися они,
Где было последнее вече,
И все полегли на защите земли
В последней ужаснейшей сече.
Доволен Батый! Наконец-то сломил
Он дерзость безумцев упорных;
Но только ценой дорогой победил
Он горсть удальцов непокорных.
Он сел на коня и, доехав до стен,
Стал думать: какие бы муки
Измыслить для тех, кто достанется в плен
В его всемогущие руки.
На встречу ему приближался Ахмет,
Любимый его воевода,
Обычный и радостный вестник побед,
Потомок знатнейшего рода.
— «Великий Батый, не гневися на нас —
Он молвил — приказ твой исполнен;
Настал для безумцев возмездия час,
Их трупами город наполнен.
С победою полной! Гнездо козельчан
Со всем, что в нем есть, нам досталось».
— «А пленные где?» — «Не гневись, грозный хан,
В живых никого не осталось!»
— «Неужели все?»—«Да, должно быть, что страх
Их так обуял, что не смели» —
«А женщины? дети?» — «На наших глазах
Живыми во храме сгорели».
Батый победил. Но за то никому
Уж мстить не пришлось; не осталось
В живых ни души, и для мести ему
Лишь кладбище мертвых досталось.
И он повелел, чтоб свой гнев показать.
И страх по Руси всей навеять.
Разрушить Козельск и с землею сравнять
То место, где был он, сохой запахать
И сорной травою засеять.
Исполнили волю владыки рабы,
С землей бедный город сравняли,
И городом злым, за упорство борьбы,
Козельск с той поры называли.
1876 г.