Музыка стала драматичной, софиты заморосили так, что некоторым от этого даже сделалось несколько неприятно. Теплый свет стал почти холодным, и начал резать глаза… В какой-то момент, перед самым прыжком, многим тогда даже и не показалось, что артист запутался одной ногой в этой лесенке так, что та даже немного заиграла, не желая отпускать артиста. Но было поздно, он все же совершил свой смертельно опасный и роковой прыжок…
Не долетев совсем чуть-чуть до второй лесенки, он устремился вниз. И всем было видно, что артист, будучи еще в самом верху в довершении своего свободног полета, хаотично размахивая руками, попытался уцепиться за лесенку, но все было тщетно, – она, будто не желая того, находясь под воздействием какой-то неведомой силы, сама отпрянула он него. Как по волшебству! Этот полет был недолгим. Через пару секунд артист громко шмякнулся на манеж. Послышался звук ломающихся костей.
Хрясь!
И в ту секунду заиграла очень печальная, – почти похоронная музыка. Тело артиста лежало на манеже, не подавая никаких признаков жизни. И с первого (даже беглого) взгляда было видно, что он более не жилец, поскольку его шея была неестественно свернута, а все руки и ноги были поломаны в нескольких местах. Публика была ошарашена и безмолствовала. Многие даже замерли, боясь пошевелиться. Френки, жевавший в то время попкорн, подавился и немного закашлялся. А Зак прикрыл Денни лицо руками, чтобы тот не видел того ужаса, что происходил на сцене…
– Господи! Какой ужас! – сказала какая-то женщина, сидевшая рядом с мужчиной на первом ряду.
Вскоре на сцену вышел клоун. Тот самый клоун, который еще не выступал и которого видели мальчишки, когда стояли возле билетера, ожидая долгожданный и счастливый билет.
Клоун медленно вышел на сцену… Пересекаясь лучами, два софита осветили его фигуру. На нем был одет забавный клоунский колпак, по форме и цвету напоминающий дорожный конус, как те, что инструктора по вождению используют на полигонах или водители – для того, чтобы отгородить место стоклновения автомобилей. По бокам, из-под колпака, у него торчали густые копны рыжих волос, отдающих явственной ржавчиной. Все его лицо было размалевано массой грима, где больше всего выделялся большущий красный нос. На шее, над широким резным и складчатым воротником у него висел большой и пышный белый бант. На истрепанный старый пиджак темно-синего цвета были прицеплены блестящие звездочки разных размеров. Он был в широких клоунских штанах, которые были ему явно не по размеру, а на ногах у артиста значились округлые тапки-галоши, причем один был желтый, а другой оранжевого цвета. Клоун довольно неуклюжей походкой, совершенно неспешно доковылял до лежащего артиста и, чуть наклонившись, взглянул на него. Потом он посмотрел на публику и вновь взглянул на тело. И так он сделал почти что десять раз. Его лицо и глаза выражали растерянность и неподдельный испуг, который с каждой секундой только передавался каждому зрителю...
Наконец, немая сцена закончилась и заиграла уж совсем печальная и заунывная музыка… Клоун, обойдя тело своего коллеги по кругу, разглядев его повнимательнее, поднял голову вновь, вместе с тем отрывая и взгляд. И запричитал, как бы обращаясь при этом к публике: – Ох! Бедный! Бедный Фредди! Так печально… Терять друга в самом расцвете сил… Именно так и угасает человеческая жизнь, не оставляя после себя ничего, кроме, может быть, приятных воспоминаний… А впрочем! – лицо клоуна резко переменилось, и он как-то пространно улыбнулся. Может среди достопочтенной публики найдутся врачи? Или хотя бы ветеринар? – И, потирая глаза, он надрывисто зарыдал…