С этими словами Марта гордой походкой отошла от киоска.
«Что с ней? — обеспокоенно подумал Юлиуш Калодонт и сразу же рассердился. — Как поймаю этого доктора, скажу ему такое, что у него глаза на лоб полезут. Обидеть эту чудесную девушку!»
Он сел на свой стульчик и принялся разбирать пачки газет.
— Добрый день! — прозвучало вежливое приветствие за открытым окошком киоска, и Калодонт вскочил на ноги, ударившись при этом головой о трубу не убранной на лето железной печки, так называемой «козы».
— Э-э-т-то п-пан… — заикнулся он от волне и медленно поднял голову.
Старик отчётливо осознал, что сейчас, при свет майского дня, он уже не может не увидеть лица этого человека. Какой-то невидимый барьер ещё отдел его от того момента, когда ему удастся наконец рассмотреть черты, так долго скрытые под покровом тайны.
И вот теперь взгляд Юлиуша Калодонта изучал твёрдый угловатый подбородок, узкий нервный рот с выражением скрытого страдания, которое легко могло переходить в неумолимую враждебность, красивый прямой нос, ясные, очень светлые глаза в великолепном обрамлении чёрных, сросшихся на переносице бровей, прямой линией пересекавших лицо со смуглыми худыми щеками и невысоким лбом под очень чёрными, гладко зачёсанными набок волосами.
— Значит, это вы, пан, — перевёл дыхание Калодонту словно после тяжёлых усилий.
— Это я, — усмехнулся посетитель; его серые глаза смотрели проницательно, но дружелюбно. — Не видели ли вы панны Маевской?
— Видел. — Калодонта невероятно удивлял этот непринуждённый разговор. — Она только что здесь проходила.
— Значит, — огорчился посетитель, — я её сегодня уже не увижу. Наверное, она раньше ушла с работы. Какая неудача…
— Наконец-то вы появились! — сварливо воскликнул Калодонт. — У меня даже голова трещит! Сколько дел!
— Поэтому я и пришёл, — усмехнулся его собеседник. — Поговорим. Но где?
— Я могу закрыть киоск, — предложил Калодонт.
— Нет. Лучше дайте мне место рядом с собой. Будем вместе продавать газеты и сигареты, ладно?
Калодонт открыл дверь киоска и придвинул запасной стул.
— Садитесь, пан, — радостно пригласил он. Ему внезапно показалось, что этот утлый домик из досок и стекла, увешанный газетами, которые не позволяли заглянуть в него с улицы, неожиданно стал какой-то цитаделью, главным бастионом сил добра среди окружающих враждебных сил. — Если бы сюда ещё Компота и Шмигло! — вздохнул Калодонт.
— Вот именно, — согласился гость. — Мы провели бы тогда нечто вроде военного совета. Ведь начинают происходить важные вещи, гораздо более серьёзные, чем я думал.
— Вот-вот, — немного ворчливо подхватил Калодонт. — А вы, пан, не показываетесь целыми неделями, и я не знаю, что и думать.
— Я тоже не знаю, — ответил посетитель; на низеньком стульчике он выглядел как-то по-домашнему и совсем не грозно.
Калодонт ощутил к нему тёплую приязнь.
— Пачку «Познанских», — раздался чей-то голос за стеклом.
Калодонт подал сигареты и взял деньги.
— Незачем вспоминать все глупые сплетни, — тихо сказал Калодонт. — Их не стоит и повторять. Но всё же я должен вам кое-что рассказать.
Он подробно передал сцену в суде, разговор с поручиком Дзярским и Колянко.
— Ну а как вела себя Марта? — задумчиво спросил человек с серыми глазами.
— Конечно, не хотела верить, что вы, пан, могли стать убийцей, — поспешно заверил Калодонт. — Но тот, из милиции, был очень въедливым.
— Милиция меня не любит, это ясно. Не может любить…
— Есть ли у вас, пан, вчерашний «Экспресс»? — послышалось за стеклом.
Калодонт насторожился.
— Нет, — раздражённо бросил он, — нет.
Он снова обратился к своему собеседнику.
— Со вчерашнего дня вы, пан, — самый популярный человек в Варшаве. Конечно, в худшем значении этого слова. «Экспресс» вмиг раскупили, и сегодня целый день люди за ним гоняются.
— Да, я читал, — кивнул гость, — и у меня странное впечатление, что статью писал мой сторонник. Не знаю, почему мне это пришло в голову, но я почувствовал в статье какое-то предостережение.
— А я — нет, — горячо возразил Калодонт. — Всё подробно описано, даже этот перстень. Почему вы, пан, его не снимете, не дожидаясь неприятностей! — внезапно рассердился он. — Только слепит людям глаза.