— Ты назвала одну фамилию. Какую? Кажется, Крушина или что-то похожее? — допытывался Колянко.
— Не знаю, — отрезала Гавайка; в глазах её снова появилась мольба. — Не знаю. Не мучьте меня, пан, я, правда, не знаю. Только умоляю вас: заберите оттуда Люлека! Дайте ему какую-то работу!
Она снова опустила глаза, прелестный румянец окрасил её щёки.
— Может, вначале ему будет трудно, так даже… я ему подкину немного злотых, потому что такие, как он, не привыкли считать деньги.
Колянко молчал, кусая губы.
— Хорошо, — сказал он, — сделаю всё, что нужно. Обещаю тебе, что Люлек туда не вернётся. Приходи через несколько дней, чтобы я знал, сдержит ли он слово.
— Спасибо, — быстро и тихо промолвила Гавайка. — И пусть пан не позволяет ему идти на эту ярмарку. Те продавцы с возов — я их знаю, от них лучше держаться подальше.
— Хорошо, — бросил Колянко, — не позволю.
— До свидания, — слегка поклонилась девушка. Она надвинула платок на лоб, закутала, как от холода, плечи и быстро вышла, закрыв за собой испачканную типографской краской дверь. Колянко медленно стал подниматься наверх.
Открывая дверь своей комнаты, он крикнул курьеру:
— Пан Юзя, поищите мне редактора Вируса. И пусть он немедленно придёт сюда.
Колянко закрыл дверь и подошёл к окну. Стояла чудесная погода, какая бывает в разгаре весны, солнце украшало тёплыми, золотистыми пятнами каждый закоулок, неряшливый двор, старые, почерневшие крыши. Колянко обернулся, услышав, как кто-то открывает дверь.
В комнату вошёл Кубусь, громко насвистывая популярную песенку.
— Садись! — прикрикнул Колянко. — Мне надо с тобой поговорить.
Кубусь закончил свой свист головокружительным пассажем и сел на стол, по-турецки скрестив ноги.
— Что слышно? — весело спросил он. — Есть что-нибудь новое на страницах? Кажется, ничего сенсационного в снабжении столицы молоком не произошло, правда? Хорошо хоть, что завтра эта ярмарка. Ну и потеха будет — вот увидите, пан Эдвин. — Он бережно поправил свою «бабочку» цвета клубники в сочетании с аметистом.
— Кубусь, — мягко спросил Колянко, — кто такой пан Крушина?
— Мой друг, — непринуждённо сообщил Кубусь. — Приятель и начальник. Один бывший боксёр.
Он быстро взглянул на Колянко, стараясь угадать причину этого неожиданного допроса.
— Кубусь, — мягко продолжал Колянко, — я тоже твой начальник и друг, правда ведь?
— Этого не скроешь, — подтвердил Кубусь, — так называемая непререкаемая истина.
— Кубусь, — настаивал Колянко, — а кто из этих двух друзей и начальников тебе дороже? Я или этот Крушина?
— Ну, знаете, — возмутился Кубусь, — что за нелепый вопрос! Где ваша хищная журналистская смекалка, пан Эдвин? Пошутить уже с вами нельзя! Клюёте на любую провокацию.
— Хорошо, — серьёзно ответил Колянко, — в таком случае прошу тебя: немедленно, сейчас же, прекрати отношения с этим паном Крушиной. И ты не пойдёшь ни на какую ярмарку!
— Невозможно, — возразил Куба, спуская со стола ноги; это означало, что он собирается отнестись к делу со всей серьёзностью. — Это невозможно, — повторил он, — вы же не можете мне сейчас всё испортить. Теперь, когда я уже кое-чего добился.
— Конечно, испорчу, — сухо заверил его Колянко. — Признаю даже своё поражение. Это была более чем неудачная мысль — с твоими разоблачениями. Овчинка не стоит выделки. Мизерная добыча за слишком высокую цену.
— За какую цену? — глаза Кубуся сузились от волнения. — О чём вы говорите, пан Эдвин?
— Говорю об опасности, — с деланной холодностью ответил Колянко. — Не могу позволить, чтобы ты встрял в эту сомнительную историю, сталкивался с убийствами и преступлениями. — Он взглянул прямо в глаза Кубусю. — Кубусь, это становится слишком опасным!
— Вы же сами не верите, что Морица убили, — задумался Куба. — Ваша статья — вершина мастерства. В ней кроется столько возможностей, она вызывает столько мыслей! Вы действительно блестящий журналист! — в голосе Кубуся были удивление и радостная, искренняя гордость без тени зависти.
— Я не верю в убийство, и я на стороне человека с белыми глазами, — ответил Колянко, — но это другое дело. Я ошибся. Не таким путём нужно идти к разгадке. Придётся дать сигнал к отступлению. Ты не пойдёшь на ярмарку, Кубусь. Такие вещи пахнут серьёзной угрозой.