— Ты что? Сумасшедшая? — подскочил к ней пан Сливка. — Влюблена? В голову тебе ударило, что ли?
— Влюблена, влюблена… — с удовольствием пропела толстая кассирша. — Или, может, ты не позволишь? — злобно глянула она на пана Сливку. — Не позволишь? Запретишь ей? Старый баран! — презрительно прошипела она. — Думает, если сам ни на что не годен, так и другие тоже…
Энергично работая руками, Кубусь протиснулся сквозь толпу и добрался до стойки в ту минуту, когда Гавайка как раз собиралась вынести ящик водки, наполненный пустыми бутылками из-под пива.
— Люлек! — вскрикнула Гавайка.
Ящик упал на пол, а, она, не обращая на это ни малейшего внимания, выбежала из-за стойки и стала нежно гладить пиджак Кубуся.
— Добрый вечер, пани, — элегантно поклонился Кубусь толстой кассирше, потом обнял Гавайку изголодавшимся взглядом. — Как хорошо, что я тебя снова вижу… Как я рад… — тихо проговорил он. — Я уже затосковал по тебе…
И тут же добавил громче:
— Наработался я сегодня, как дикий осёл, но на сегодня всё.
— Ты был на этой ярмарке? — нетерпеливо спросила Гавайка.
— А как же. Ничего особенного, — равнодушно ответил Кубусь, потом добавил с улыбкой: — Дашь мне ключ?
Вся мужская нежность, надежда и ожидание, которые накопилось в его сердце за день, прозвучали в этом, казалось бы, холодном, незначительном вопросе.
Гавайка глубоко вздохнула и откликнулась, улыбаясь полусмущённо-полукокетливо:
— Зачем? Я сегодня раньше заканчиваю. Через полчаса. Подождёшь меня, ладно?
Кубусь окинул её полным благодарности взглядом — он боялся что-то сказать.
«Признаюсь ей сегодня, как меня на самом деле зовут», — подумал он, ощутив невероятное счастье.
— Подожди, я сейчас, только выскочу на улицу за сигаретами, — сказал он с улыбкой. — У вас тут нет «Грюнвальда», а киоск ещё открыт.
Гавайка наклонилась к ящику с бутылками; движения её стали теперь мягкими, взгляд — спокойный, а в сердце была благословенная тишина.
Кубусь неторопливо вышел на охваченную весенними сумерками улицу, свежую и умытую майским дождём. Мостовая и тротуары отсвечивали чёрным влажным блеском.
Он взял в киоске пачку сигарет, заплатил, забрал сдачу.
— Это коллега Пегус? — услышал он позади себя слегка шепелявый голос и, обернувшись, увидел невысокого парня в куртке с шерстяным шарфом, который скупо улыбался ему, показывая беззубые дёсны.
— Это я, — неохотно и грубовато буркнул Кубусь. — А что?
— Ничего, — всё так же, с усилием, усмехнулся беззубый. — У меня к вам, коллега, дело. По поручению коллеги Крушины.
— Что такое? — сухо спросил Кубусь, сворачивая в направлении бара «Наслаждение». Беззубый шёл рядом, бесшумно ступая подошвами из белой резины.
— Коллега Крушина просит, чтобы вы сейчас вместе со мной к нему подскочили. Вон ожидает коробка, — по-бандитски бросил беззубый, указывая на маленькую тёмную машину в нескольких шагах от них.
— Скажите, коллега, Крушине, — ответил Кубусь с пренебрежительным раздражением, — что у меня сегодня нет для него времени. Каждый имеет свою личную жизнь, не правда ли? — усмехнулся он дерзко я беззаботно. — Увижусь с Крушиной завтра. А пока до свидания, коллега!
— Сейчас, сейчас, — сладким голосом проговорил беззубый, — но ещё и у меня есть к вам дело, коллега.
Кубусь остановился и бросил на него вызывающий взгляд.
— Можно поинтересоваться, какое именно у вас ко мне дело, коллега? — холодно процедил он. Брови его поднялись вверх, на круглом веснушчатом лице появилось выражение нарочитого удивления, которое всегда предшествует скандалу. Беззубый тихо и легко посторонился, но не сводил с Кубы глаз; словно приклеенная к беззубым дёснам, усмешка ширилась, становилась подлой, отвратительной.
— Ну? — прошипел Кубусь. — Какое же дело?
— А такое, — медленно, сквозь усмешку, процедил беззубый, — как к легавому.
В ту же минуту тяжёлый удар по затылку отбросил Кубу вперёд, лишая сознания. Беззубый обеими руками схватил лицо Кубы и молниеносно подставленным плечом изо всей силы ударил его в подбородок; одновременно кто-то третий оторвал ноги Кубы от земли, кто-то четвёртый схватил вместе с беззубым в охапку, ещё кто-то открыл дверцу машины, и Кубуся, как узел с грязным бельём, швырнули в машину. Несколькими поспешными толчками запихнули его ноги внутрь; две тёмные фигуры вскочили на неподвижное тело, закрыв за собой с двух сторон дверцы, и Роберт Крушина дрожащей от волнения ногой нажал на педаль сцепления. Маленькая тёмная машина рванула с места, несколько нечётких силуэтов беззвучно метнулись в разные стороны, прохожие, собравшиеся в кучки на почтительном расстоянии, быстро разошлись в молчании. Всё произошло невероятно быстро, поскольку на Желязной улице ни у кого не было склонности к необдуманному вмешательству в такие дела.