— С кем сидишь? — спросил Меринос.
Молодой человек указал на столик, за которым сидела крикливо одетая девушка с неестественно чёрными блестящими волосами.
— С Ромой, — ответил он.
— Как ты думаешь, Олимпия? — обратился Меринос к своей спутнице.
Олимпия Шувар надула красивые губы со сдержанным неудовольствием.
— Ничего не поделаешь, — ответила она, — такая теснота.
— Оставьте, пан Генек, — приказал Меринос официанту, который жонглировал поднятым вверх столиком. — Мы присядем к пану Роберту.
Олимпия уже здоровалась с Ромой.
— Вы знакомы, пани? — несколько натянуто спросил Меринос.
— Конечно, — живо ответила Рома. — Уже много лет. С Ястарны и Закопане, правда?
— Да, — непринуждённо согласилась Олимпия. — Я всегда поражалась элегантности пани Леопард.
Рома явно обрадовалась.
— Что ж, — ответила она, — иметь бы средства…
— Не плачь, — вмешался Крушина. — К чему эти разговоры? Со средствами у тебя не так уж плохо.
Во взгляде Олимпии была ирония, но никто этого не замечал.
Костюм Ромы поражал своей безвкусицей: дорогой розовый джемпер цвета детского одеяла, дорогая жёлтая «апашка» и тёмно-зелёная юбка. Всё это плохо гармонировало с веснушками на её молодом, красивом, утомлённом лице, оттенённом смолисто-чёрными волосами.
— Что это вы читаете, пан? — обратилась Олимпия к Роберту Крушине.
— «Алису в стране чудес», — ответил он.
— Нет! — звонко расхохоталась Олимпия. — Это замечательно!
— Люблю только такие книжки, — серьёзно заявил Крушина; его загорелое лицо выражало искреннюю убеждённость. — Я был сегодня на филателистической выставке, — добавил он.
— Такой старый, — с упрёком сказала Рома Леонард.
— Роберт навёрстывает упущенное в детстве, — усмехнулся Меринос.
В проходе между столиками появились Марта и Гальский. Меринос кивнул Генеку, ставившему на стол бокалы и рюмки, и шепнул ему на ухо:
— Кто этот фраер в сером пиджаке?
Генек, даже не взглянув на Гальского, стал расставлять закуски. Наклонившись к Мериносу, он шепнул:
— Какой-то врач. Приходит сюда время от времени, не очень часто.
— А женщина?
— Не знаю. Но сейчас выясню.
— О чём это вы шепчетесь? — спросила Олимпия с чарующей улыбкой. — Что ещё за тайны с паном Генеком?
— Мужские дела, уважаемая пани, — угодливо улыбнулся Генек.
Он сбежал по ступенькам в бар.
— Пан Анатоль!
Из-за стойки выглянул полный высокий человек в белом халате, с седыми висками и откормленным лицом бывшего помещика.
— Кто эта клиентка с доктором, как там его — ну, тот, со скорой помощи? — спросил Генек. Немолодой человек, сидевший ближе всех к говорившим, внезапно сполз с высокого табурета, его сигареты упали на пол возле чёрных ботинок Генека.
— Это девушка одного спортсмена, хоккеиста, холера его знает, — ответил пан Анатоль. — Такой высокий, красивый. Они сюда иногда приходят, правда, не очень часто.
Генек на цыпочках сбежал вниз. Немолодой клиент нашёл свои сигареты и снова уселся на высокий табурет. Пан Анатоль смотрел на него с явной антипатией.
— Шеф, — проговорил клиент, вынимая из только что подобранной на полу пачки половинку сигареты и тщательно запихивая её в стеклянную трубочку, — ещё одно пиво, большое, светлое.
— Сейчас, сейчас, — буркнул пан Анатоль и с нескрываемым пренебрежением стал перемешивать вермут.
— Видите ли, пан, — заговорил клиент, — я с сегодняшнего дня пошёл в отпуск, и надо это как-то отметить… Так что прошу пива.
Пан Анатоль отвернулся, чтобы скрыть отвращение, вытащил из-за стойки бутылку пива и поставил перед клиентом. У того было костлявое лицо с длинным носом, обтянутое жёлтой лоснящейся кожей.
— О нет, — заявил клиент, — это слишком крепкое, пан шеф. Прошу низкопроцентное пиво, а не двойное.
Пан Анатоль поднял глаза к небу, казалось, через минуту он застонет. Сейчас бармен отдал бы половину месячной зарплаты за удовольствие стукнуть этого клиента по длинному носу, схватить за отвороты тщательно вычищенной старомодной тужурки, сорвать с целлулоидного воротничка чёрный галстук и крикнуть:
— Вон отсюда, старое барахло, — к счётам, нарукавникам и конторскому чаю!
Он был настолько возмущён, что даже не заметил: клиент совсем не обращал на него внимания, хотя и не переставал усмехаться. Чёрные быстрые глаза его были словно прикованы к Гальскому и Марте.
Оркестр заиграл снова, и танцевальная дорожка заполнилась движущейся человеческой массой. Марта и Гальский втиснулись между танцующими. О танце не могло быть и речи, в лучшем случае парам удавалось ритмично покачиваться на месте, среди смеющихся потных лиц, перекрученных галстуков и распавшихся причёсок.