— У тебя есть план?
— Нет. У меня есть доступ, — заявил Куба, выдержав эффектную паузу. — Не далее как полчаса назад я распил четвертушку с акулой варшавского билетного рынка. Псевдоним — Мориц. Возможно, вы даже помните его: ещё несколько лет назад он приходил к нам в редакцию. Старый кореш — я даже когда-то жил, ещё в самом начале, у его тётки, на Холмской. Некий Весек Мехцинский.
— Мехцинский? — задумался Колянко. — Подожди, я что-то припоминаю…
Он вспомнил длинное тело, прикрытое вельветовой курткой, на скамье, в тринадцатом комиссариате. И тут до него донёсся отзвук собственных мыслей в ту минуту, когда, всматриваясь в окровавленные бинты и пластыри, он спросил себя: «Откуда мне знакомо это лицо?»
5
……………………………………………………
Когда едешь вот так по неправильном эллипсу автобусного маршрута, разные мысли приходят в голову. Холодный пасмурный апрельский день окном вызывает ворчливое настроение. «Что случилось с этой погодой? — думает шофёр Евгениуш Шмигло. — Холеру можно схватить… Когда, наконец, будет тепло?»
Пани с двумя близнецами напоминает о вещах более приятных, хотя и очень хлопотных. «Интересно, к там у них сегодня? — думает Евгениуш Шмигло. — Галина должна была идти с детворой делать прививки. Марыся может разволноваться — такая впечатлительная. Збышеку нужно купить ботинки, старые уже малы. Как эти поросята растут… Получу премию, куплю ботинки и свитер Галине…»
Выходит хорошенькая, модно одетая девушка.
«У-ух ты! — думает Шмигло с радостью и улыбается девушке. — Такие ножки — просто клад… А Галина совсем заработалась. Дети, кухня, уже не следит за собой, как раньше… Но что там, это неважно. Главное то, что она мне нравится, что она для меня — первая звезда экрана. А то, что другие на неё уже не смотрят, как раньше, ещё и лучше…»
Позади, в салоне, шумный кондуктор скандалит каждым пассажиром, все на него обижаются: плохо прокалывает абонементы, слишком рано даёт сигнал к отправлению, отвечает сердито и оскорбительно.
«Ох, этот Скурчик! — вздыхает Евгениуш Шмигло с злостью. — Скажу ему, что я о нём думаю, уже в парке после рейса. Сейчас нельзя. Солидарность, пся крев!»
…И едет, едет, едет — Аллеи, Нови Свят, Саськая Кемпа, Театральная площадь. Минутный отдых на улицах Свентокшизской и Мархлевского, а потом снова то же самое. Восемь часов, иногда и больше. Зелёные, жёлтые и красные уличные сигналы мелькают в глазах, вызывают подсознательные движения; легковые машины путаются под колёсами, раздражают пешеходы на мостовой. Иногда приходится высовываться из окна, чтобы махнуть рукой проезжающему мимо товарищу или швырнуть связку забористых шофёрских выражений неосторожным прохожим либо неумелому водителю.
Рейс автобуса № 100 в девятнадцать сорок семь ничем не отличался от предыдущих. Скурчик не давал сдачу, а когда ему делали замечания, громко кричал:
«Простите, ошибся! Разве в таком пекле человек может работать?» и безропотно возвращал деньги.
Какой-то молодой человек напустился на Шмигло:
— Часами стоишь на остановке и ждёшь! Что это такое, холера! Нет машин, так не вешайте объявление, что здесь ходит сотый! Он же не ходит! Раз в полчаса — не значит ходить! Это безобразие!
Генек Шмигло ответил:
— Не моя вина. Еду вовремя, по расписанию. А пан, верно, на свидание спешит, да? Попробуем наверстать, — с улыбкой добавил водитель. Все вокруг улыбнулись, и молодой человек тоже, потому что Генек двинулся с остановки так, словно сидел на спортивном «бугатти», а не на огромном тяжёлом «шоссоне».
В двенадцать шестнадцать на остановке возле Аллеи Независимости в автобус зашла группа — семь молодых людей примерно двадцати лет. Они сели на свободные места сзади.
На площади Люблинской Унии молодые люди начали ссориться: сначала довольно громко, потом — совсем громко и, наконец, подняли безобразный, хриплый, словно проржавевший от водки, крик. Один из них, без шапки, с растрёпанными прядями грязных светлых волос, схватил за отвороты пальто другого, с очень большим красным тупым лицом, и стал его изо всех сил трясти, извергая грязную, неимоверно грубую брань. Люди стали оглядываться, но никто не двинулся с места, не сказал ни слова. Скурчик делал вид, что пересчитывает деньги в сумке. Тут поднялся высокий худой парень в чёрном берете. Он оттолкнул грязного блондина и заговорил с ним пискливым пронзительным дискантом. Весь арсенал выражений блондина показался вдруг детским лепетом по сравнению с университетским уровнем красноречия парня в берете.