— И долго ты так можешь? — спросил с тоской в голосе Роберт Крушина.
— Долго, — ответил Ежи Метеор. — От этого всё зависит. Удастся или нет.
Крушина лежал в пальто и шляпе на неопрятном топчане. Постельное бельё на нём меняли последний раз ещё до принятия шестилетнего плана. В комнате было мало мебели: когда-то белый, лакированный шкаф, сильно потёртое и вылинявшее кресло аристократического происхождения, четыре стула, обыкновенный стол, накрытый клеёнкой, на которой валялись остатки завтрака и рассыпанная колода карт.
— Холодно, холера. Кретины, ты только подумай, из-за этого может быть скандал… — резко бросил Крушина.
— Какой скандал, Бобусь? У тебя проблемы — Кудлатый всё уладит. Говорили ему об этом?
— Наверное, да. Меринос говорит, что Кудлатый что-то задумал, но молчит, как всегда.
— С Вильгой говорил?
— Нет ещё. Не было времени. Не выхожу из конторы.
Метеор надел брюки и вынул из шкафа чистую рубашку. Брюки были габардиновые, узкие, с остро заглаженной складкой, рубашка — нежно-розовая, с широко расставленными уголками воротничка, по итальянской моде. Метеор тщательно застегнул воротничок длинными худыми пальцами с грязными ногтями. Вытащил из шкафа ядовито-зелёный, усеянный треугольниками галстук и долго, старательно завязывал его перед зеркалом. Потом надел полосатые зелёно-жёлтые носки и дорогие замшевые туфли на толстой индийской подошве.
Наконец Метеор достал из шкафа двубортный, с хорошо выработанными широкими отворотами пиджак, разглядывая себя в зеркале, он вздохнул с глубоким удовлетворением: в зеркале отразился высокий, очень красивый, худощавый юноша в необыкновенно элегантном костюме. Тёмные волосы, голубые глаза, узкое лицо с правильными чертами и великолепный костюм, с точки зрения Метеора, являли собой весьма импозантное зрелище. Но он не видел, что в этой элегантности, продуманной до каждой мелочи, есть нечто навязчивое и крикливое, что его привлекательное лицо немного напоминает розовых юношей с дешёвых почтовых открыток и идеал мужской красоты на витринах провинциальных фотографий. Обо всём этом, однако, Ежи Метеор не знал и потому был вполне доволен и горд. Он долго рылся среди множества беретов, которые лежали в шкафу, — баскских и военных, синих, коричневых и чёрных; наконец посмотрел ещё раз в зеркало и закрыл шкаф: решил не портить беретом художественное произведение, созданное собственными руками.
— Пойдём, Бобусь, — позвал он, снимая плащ с вешалки на двери. Крушина встал с топчана и вытер покрывалом пыль со своих ботинок.
— Откуда у тебя такой плащ? — спросил он, подходя к Метеору.
— Достал, — усмехнулся Метеор. — Нравится?
— Как ты думаешь, он мне подойдёт? — спросил Крушина со сдерживаемым желанием в голосе.
— Примерь, Бобусь, — предложил Метеор. Они были одного роста, но из Крушины могло выйти не менее двух Метеоров.
— Как на тебя шили, — заявил Метеор, одобрительно поглядывая на Крушину.
— Точно, — Крушина видел в зеркале, что плащ сидит на нём безукоризненно. — Сколько?
— Тысяча шестьсот, — сдержанно ответил Метеор.
— Ты, свиное рыло, — огрызнулся Роберт с меланхолическим упрёком. — Это ты с меня хочешь тысячу шестьсот?
— Не хочешь — не бери, — беззлобно отозвался Метеор. — Именно с тебя я и прошу тысячу шестьсот, а с любого другого взял бы две.
— Ну и бери, хамская морда!
Крушина сбросил плащ и швырнул на стул. Метеор надел его и удовлетворённо глянул в зеркало.
— Ну что, — спросил он, — здорово сшит?
— Метеор, — проговорил Крушина с горькой обидой, — у меня нет весеннего плаща. Сегодня я дам тебе кусок за эти лохмотья. Где у тебя совесть — просить тысячу шестьсот за такое-отечественное тряпьё?
— Это не отечественный, дурень, — возразил, Метеор холодно. — Что ты в этом понимаешь? Это чешский. Чешский поплин. Утеплённый.
Крушина поднял полу плаща и несколько минут мял её пальцами.
— Ерунда, — сказал он, — это варшавское тряпьё. Чешский… Тоже придумаешь! — и тут же добавил: — Тысяча двести сегодня, наличными. Согласен?