— Если тебе не нравится, не о чем говорить, — ответил Метеор. — Очень мне надо уговаривать тебя, что это чешский товар! Не веришь — не надо.
Он доверительно наклонился к Крушине:
— Бобусь, согласись, не могу же я взять меньше, чем заплатил сам. Пойми, приятель: тысяча четыреста — моё последнее слово. Я ничего с тебя не имею, плюнь мне в рожу, если вру.
— Ладно, — вздохнул Крушина, — снимай.
— Минуточку, — остановил его Метеор, — не торопись, друг. Всё равно у тебя нет с собой валюты. Принеси деньги в «Лайконик» — и плащ твой.
— Мальчик, — с кривой усмешкой спросил Крушина, — ты ещё хочешь его сегодня поносить? Мой плащ?
— Точно, угадал, — холодно взглянул на него Метеор. — Он пока не твой — это, во-первых; а во-вторых, советую тебе поторопиться, потому что если появится клиент с монетой, то, имей в виду, продам его на месте за два, и чтобы потом не было претензий.
— Ладно, — согласился Крушина, — через час буду в «Лайконике».
— Ну пошли, а то я опаздываю.
На углу Мокотовской и Вильчей они пожали друг другу руки.
— Ага! — вспомнил Крушина, — совсем забыл, за чем пришёл к тебе. Меринос хочет видеть Зильберштейна, а этого паршивца по телефону не поймаешь. Его никогда нет в конторе. Меринос сказал, чтобы ты привёл, ладно?
— Будет сделано, — ответил Метеор.
В эту маленькую кофейню заходили прямо с улицы; она была скорее похожа на небольшой продуктовый магазинчик. Теснота и низенькие стульчики, на которых сидели посетители, как на соседской кухне, создавали необыкновенно уютную атмосферу для болтовни. И ничего удивительного в том, что «Лайконик» был самой большой в Варшаве кузницей сплетен.
……………………………………………………
……………………………………………………
— Чего тебе? — спросил, подсаживаясь за столик к Метеору, Зильберштейн. Это был низенький широкоплечий брюнет, крепко сбитый, но со склонностью к полноте.
— Ничего особенного, — отозвался Метеор, — я только хотел сказать, что ты нужен Мериносу. Ты уже давно не был ни на одном производственном совещание. Вот легкомысленный!
Зильберштейн скривился.
— Вот холера! Я ведь именно сегодня договорился с одной.
— Жаль, — холодно заметил Метеор, — пан председатель хочет тебя видеть именно сегодня вечером.
— Что же делать? — забеспокоился Зильберштейн. — Слышишь, Метеор, — быстро добавил он, — что за шум в городе с этими разборками? Одних выгоняют, другие сами бегут. Об этом всё больше и больше слухов.
— Ерунда! Всё утрясётся. Какие-то местные звёзды ищут счастья и центре города. А тебе, Лёва, советую прийти, могут быть неприятности, если не явишься. И вообще, что случилось? Тебе уже не нужны деньги?
— Ой, ой… — вздохнул Зильберштейн, — ещё как нужны… Как мне нужны деньги, Юрек, если бы ты знал!
— А плащ не нужен? — вырвалось у Метеора.
— Что ты говоришь, Юрек, как это мне не нужен плащ? Вот-вот потеплеет, а надеть нечего. Что это на тебе? — заинтересовался он, ощупывая плащ Метеора.
— Хорошая вещь, — важно ответил Метеор, — чешский товар. Позавчера только достал. Один фраер, волейболист, привёз из Праги.
— Правильно, — согласился Зильберштейн. — Волейболисты играли на прошлой неделе в Праге. Но если эта тряпка из Праги, тогда я генерал-губернатор из Канады. Сколько стоит?
— Тысяча восемьсот, Лёва, только для тебя. С другого возьму две. Но тебе ведь придётся его подкоротить, нести к портному, поэтому кусок и восемь сотен.
В тёмных глазах Зильберштейна отразились меланхолия и мечтательность с примесью житейского практицизма.
— Как здесь хорошо! — сказал он, глядя в потолок. — Очень милая дыра этот «Лайконик»…
— Не хочешь — не надо. Чешский поплин, фасон прямо из Праги, такого в Варшаве ни у кого нет.
— Ровно тысячу на руки — за этот фасон. Только потому, что такого нет ни у кого в Варшаве. Иначе не дал бы тебе и пяти сотен за эту тряпку. Чешский поплин, ты, хам! Прямо из Белостока, верно? Сразу чешский… Не лезь ко мне с такими глупостями, Юрек, хорошо? Если бы мой отец сорок лет не был владельцем мануфактурного магазина…
— Лавчонки, ты хочешь сказать… — презрительно поправил Метеор. — До магазина ещё далеко было той дыре на Гусиной. Тысячу двести даёшь?
Внезапно он изменился в лице: дверь открылась, и вошёл Роберт Крушина.
— Лёвка… — начал Метеор неуверенно, но не закончил. Крушина уже приближался к их столику. Он обратился к Зильберштейну:
— Меринос хочет тебя видеть.
— Я знаю, — ответил Зильберштейн, — буду вечером.