— Да-да.
— Хорошо, пусть зайдёт через минуту.
— Как дела, Лёва? — сердечно поздоровался Меринос, когда Крушина и Вильга, кивнув Зильберштейну, покинули комнату. — Ты почему-то вообще не появляешься, — добавил он с мягким укором. — Что это с тобой творится?
— Работа, дорогой пан председатель, — улыбнулся Зильберштейн, расстёгивая плащ и удобно устраиваясь в кресле. — Кадры спортивных деятелей бесчисленны в нашей стране, и каждый из нас завален работой.
— Что слышно в спорте, Лёва? Расскажи что-нибудь старому болельщику, изголодавшемуся по зрелищам и шуму на стадионе.
— Строим, пристраиваем, крутимся, — вы же сами знаете, что вам говорить. А сколько надо ссориться с людьми, пан Меринос, если бы вы только знали! — Одному организуй диету, другому — освобождение, а там — взятки, тут — интриги, того нельзя, а это нужно. Спорт — только с виду такое золотое дело. Я бы с каждым поменялся, лишь бы голова не болела. За эти несколько злотых человек больше набегается, чем они того стоят.
— Ты ведь должен был прийти ко мне вечером. Что привело тебя сейчас? — спросил Меринос, наполняя рюмку.
— Две вещи. Во-первых, вечером я не могу.
— Ой, Лёва, Лёва… Погубят тебя женщины.
— Ну и пусть. Вы думаете, что я… — Зильберштейн покачал головой, глаза его оживились. — За кого вы меня принимаете, пан председатель? Я к вам пришёл совсем с другим. У меня для вас новость.
Меринос спокойно выпил свою рюмку. Не глядя на Зильберштейна, спросил:
— Что за новость?
— Такая, что стоит денег.
Меринос молча отпер ящик, вытащил пятисотенный банкнот и положил на стол. В глазах Зильберштейна снова появилось выражение мудрой меланхолии.
— К чему эти шутки? — тихо спросил он с упрёком. — Зачем вы меня дразните, пан председатель?
Меринос вытянул ещё два банкнота по сто злотых — и положил их сверху. Зильберштейн отрицательно покачал головой.
— Сколько? — сухо спросил Меринос.
Зильберштейн поднял вверх два пальца.
— Нет, — отрезал Меринос. — Я знаю, что Рома Леопард — дорогая женщина, но на мои деньги ты не станешь Казановой, Зильберштейн.
Зильберштейн встал с кресла и приблизился к письменному столу.
— Пан председатель, — проникновенно начал он, — вы же меня знаете не с сегодняшнего дня. Разве я не порядочный человек? Мой отец был порядочным человеком, и мой дедушка, и я тоже порядочный человек, несмотря на то, что по некоторым причинам работаю в другой области. Хорошо, я скажу бесплатно, и если эта новость не будет стоить двух кусков, вы мне вообще ничего не дадите, ладно? Итак, слушайте — через месяц состоится футбольный матч Польша-Венгрия.
Глаза Мериноса загорелись, как два уголька.
— Здесь? В Варшаве?
— Здесь. На варшавском стадионе. Матч перед встречей с англичанами в Будапеште.
Меринос выдвинул ящик, спрятал две сотни, вытащил три пятисотенных банкнота и молча положил на первый пятисотенный. Затем налил две рюмки вермута.
— Это ещё не всё, пан председатель, — продолжал Зильберштейн, взяв рюмку. — Учтите, вы четвёртый человек в Польше, который это знает. Первый — это Председатель Государственного комитета физической культуры, второй — начальник зарубежного управления этого же заведения, третий — я, Зильберштейн, а четвёртый — пан председатель Меринос. И ещё скажу вам — эта цепочка не слишком увеличится в течение ближайших трёх недель, даже если пресса и профессионалы-спортсмены за неделю узнают о матче. Чтобы избежать спекуляции билетами… — Лицо Зильберштейна было само воплощение невинности, когда он допивал вермут. Проглотив его, он добавил: — Что? Неплохо, да? И времени хватит на всё. На бланки, печати, приглашения, на организацию всего в Управлении спортивных зрелищ. Наконец… что там говорить! Вы и сами знаете.
Меринос не ответил. Он подошёл к окну и долго смотрел вдаль. Когда он обернулся, его лицо было даже грустным.
— Зильберштейн, — небрежно промолвил он, — это великое дело. Настолько великое, что может изменить мои планы на ближайшее время. Чтобы доказать, какое это большое дело, скажу, что ты не получишь никакого вознаграждения. Сейчас я тебе ничего не дам. Беру тебя на проценты в дело, слышишь?
Зильберштейн преисполнился гордости: проценты от такого дела могли быть немалые!
— Однако, — продолжал Меринос, — если окажется, что это ложь, — тогда, Зильберштейн, советую тебе превратиться в ласточку. А не то я превращу тебя в кучку пыли.
Такая беспощадная жестокость прозвучала в голосе Мериноса, когда, произнося эти слова, он положил сжатый кулак на деньги, что у Зильберштейна рубашка прилипла к спине и самый широкий воротничок показался бы ему в ту минуту тесным. Однако Лёва, когда-то, в ранней молодости, удачливый боксёр лёгкого веса, прекрасно знал, как выходить из положения и уклоняться от противника.