— Гавайка! — позвал кто-то из-за столика. — Поставь какую-нибудь пластинку: артист пошёл в отпуск!
Действительно, голова аккордеониста безвольно покоилась на его инструменте. Гавайка вынула из буфета пластинку и включила небольшой проигрыватель. Зазвучало танго: «Я знаю такие очи, блестящие и огромные, где неба яснеет голубизна…»
Куба радостно вздохнул.
— У вас, панна, прекрасные глаза…
— Правда? — улыбнулась Гавайка; похоже, ей понравилось.
— А у вас, пан, красивая бабочка, — указала она на булавку Кубуся. Кубусь молча развязал и снял булавку.
— Прошу, возьмите на память.
— А зачем? — несколько растерялась Гавайка.
— На память о сегодняшнем вечере, — с сентиментальным пафосом настаивал Куба. — Дадите своему парню, чтобы лучше выглядел. Ведь у вас, наверно, есть кто-то?
— Есть, — ответила Гавайка, явно растроганная таким великодушием. — И серьёзный парень. Не такой, как эти здесь. Специалист, — добавила она тоном фамильярного признания, не переставая разливать пиво. — Парикмахер. Но такие цвета он не носит, — сказала она с сожалением.
Куба вытащил из кармана новенькую вишнёво-жемчужную бабочку и ловко завязал её под воротником.
— Очень любезно с вашей стороны, — шепнула Гавайка, и Кубусю показалось, что хотя он, возможно, никогда не победит того серьёзного парикмахера, но, кажется, уже подарил девушке запретную радость жизни.
— Гавайка, — рядом с девушкой внезапно оказался плотный мужчина в очках с толстыми стёклами в чёрной оправе, — может, ты бы взялась за работу, а?
— А что? — взорвалась Гавайка. — Вам чего-то не хватает, пан директор?
— Видели его, какой важный, — сердито вмешалась кассирша, — девушке уже и слова сказать нельзя!
Куба задиристо посмотрел на директора, на его бычью шею и огромный нос. «Одни мышцы, — встревоженно подумал он, — гора бицепсов, а сверху очки. Классический ресторатор».
За толстыми стёклами очков директора горела ярость, и Кубусь решил, что должен защитить девушку от грязных домогательств её начальника. Однако Гавайка не походила на человека, который особенно нуждается в помощи, и потому Куба произнёс с угрожающей вежливостью:
— Сестричка, мне ещё одну большую рюмку водки, хорошо?
Гавайка вытащила литровку, чтобы налить, но директор раздражённо заявил:
— Нельзя пить возле буфета.
— Как вы сказали, пан Сливка? — довольно легкомысленно заявил какой-то худой тип с птичьим лицом под велосипедной шапочкой, потягивавший пиво из кружки, размером намного больше его головы. — Как вы сказали? Это что-то новенькое, — добавил он с вызовом. — А вообще чего пан хочет от девушки? Уже и пофлиртовать с молодым блондином ей нельзя! С кем же ей флиртовать? С вами? — Последние слова прозвучали явной насмешкой: очевидно, постоянные посетители бара «Наслаждение» кое-что знали о лирической трагедии руководителя этого заведения. Толстая кассирша вся прямо светилась от счастья — видно было, что поражение директора действует на неё, как целительный бальзам.
— Пан директор, — с подчёркнутой покорностью произнёс Куба, — прошу в таком случае столик для себя. И вот для этого пана, — он указал на худого типа в велосипедной шапочке. Мясистое лицо пана Сливки покраснело, он уже собирался что-то сказать, но тут дверь открылась и в бар вошли Мехцинский с Крушиной.
— Извините, — вежливо обратился Кубусь к худому, — но прибыли паны, которых я жду.
Пан Сливка, растерявшись, стал нервно переставлять кружки на стойке. Кубусь наклонился к Гавайке, во взгляде которой заметил вдруг неуверенность. Водка несколько обострила его наблюдательность.
— Пойдёте со мной в кино? — тихо спросил он.
— А вы, пан, тоже из этой компании? Специалист? — с иронией спросила Гавайка, указывая взглядом на Мехцинского.
— Я вижу, что вы, панна, утратили пленительную мягкость обычаев своей родины. Исчезли тихие чары ваших улыбок. Вы уже прониклись хищнической сутью городской цивилизации.
Гавайка с удивлением на него взглянула. Она ничего не понимала, однако всё это ей ужасно нравилось.
— Я не могу пойти с вами в кино, — грустно ответила она, — потому что у меня есть парень. Только скажите, кто вы? Переплётчик? Говорите, как по-писаному.
Кубусь усмехнулся с очаровательной меланхолией.
— Я отброс человечества, — заявил он довольно драматическим тоном, — человек несчастный и подлый. Прощай, девушка с атолла!
— Не с атолла, а из Могельницы, — ответила Гавайка с неожиданным чувством юмора. Девушка была растрогана и пыталась укрыться за панцирем насмешки. На мгновение ей показалось, что она могла бы бросить всё и пойти за этим курносым парнем с весёлыми глазами, но тут же Гавайка прогнала эту мысль. «Несерьёзный тип, — утешила она себя. — Не такой, как мой».