— Пошто этот задержался?
— Кто его знает. Может, больной или раненый был.
— Догонит своих, как думаешь, Егор Ефимович? — с беспокойством допытывался Зяблов.
— Если в степях озера не замерзли, может, и догонит. Только сомневаюсь. Раз от стаи отстал — едва ли выживет. Это как у людей. Считай, гиблый. Много ли в одиночку сделаешь?
Глава тринадцатая
— Дядя Ваня! — едва перешагнув порог, провозгласила Инга. — Вам почта!
Иван Алексеевич, составлявший отчет об отпуске леса, поморщился при виде груды конвертов. Канцелярщину он не любил, полагая, и не без основания, что чем больше напишет бумаг, тем меньше у него останется времени на дело.
— Ну, здравствуй, племянница! — улыбнулся он.
Целый месяц, прошедший после похорон Верескова, они не виделись, и сейчас он с удовольствием отметил, что к девушке вернулась ее прежняя жизнерадостность, снова лукаво глядели чуть раскосые, темные, как вишни, глаза. И только бледное, осунувшееся лицо говорило о пережитом.
— Проходи! Давно я тебя не видел.
Инга сбросила шубку, стащила с головы пушистую заячью шапку, сшитую ей отцом, из ее же охотничьих трофеев, тряхнула кудряшками. Иван Алексеевич присвистнул.
— А где коса?
— А ну ее! Надоело возиться. Никто сейчас кос не носит.
— За модой гонишься? Хорошо хоть под машинку не обкарналась!
— А так не нравится? — кокетливо прищурилась она.
— Да не-ет, — протянул Иван Алексеевич. — Вроде бы ничего, соответствует.
— Севка тоже похвалил, — с притворной скромностью ответила Инга и вздрогнула: за спиной громко, с подвыванием зевнул сеттер. — Фу, Верный, напугал!
Пес потянулся, положил морду Инге на колени и блаженно зажмурился, когда теплая рука стала ласково трепать его ухо. И вдруг Инга спохватилась.
— Чего это я расселась? Побегу. Мне еще по трем адресам почту разнести надо!
— Счастливо, коза! Заходи чаще. Когда хоть свадьба будет? Не забудь пригласить.
— Вот еще — свадьба! Жених пока не нашелся подходящий!.. Ну пока, дядя Ваня!
После ухода Инги Иван Алексеевич, закурив, стал разбирать принесенную почту. Счета, требования на отпуск леса, наряды, всевозможные бланки для заполнения и срочной отсылки в лесхоз.
Вскрыв очередной конверт, он вытащил из него пачку листков, исписанных быстрым, угловатым почерком. Удивился. Но когда прочел: «Дорогой Иван!», почувствовал, как ухнуло сердце и вспыхнуло лицо. Чем дальше читал, тем больше охватывало его смятение. В памяти всплыл осенний ненастный день и золотистый листок, упавший с рукава гостьи. Какого же дурака он тогда свалял! Иван Алексеевич поморщился.
Несколько минут сидел не шевелясь. Затем снова взял письмо.
«Фамилия девушки, которую я оперировала в Кедровке, напомнила мне одну карпатскую историю…»
Иван Алексеевич еще раз пробежал глазами написанное. Только сейчас до него дошел смысл фразы, когда-то случайно оброненной Вересковым: «Проштрафился на фронте…»
Иван Алексеевич бережно собрал листочки, сложил в конверт и спрятал в ящик стола. Взглянул на принесенную почту, вздохнул и принялся за работу.
Зимний день короткий. Солнце, большое, красное, низко проплывает над горизонтом и, озябнув, спешно скатывается за линию гор. Пришлось зажечь свет. Электричество появилось в поселке три года назад, когда установили для пилорамы движок. До этого пользовались керосиновыми лампами. Они и сейчас в ходу у тех, кто долго засиживается, — движок работает лишь до полуночи.
Прибегать к керосиновой лампе на этот раз не пришлось, к десяти часам Иван Алексеевич подписал последнюю бумажку. Он открыл форточку, жадно вдохнул ворвавшийся морозный воздух и, уже в который раз, подумал о том, что пора бы кончать с курением. С этой благой мыслью отправился на кухню выпить чайку перед сном. Он уже допивал второй стакан, когда услышал стук калитки и скрип снега на крыльце.
Это пожаловал Чибисов. Помогая ему раздеться, Иван Алексеевич с сожалением произнес:
— Опоздал Павел Захарович. Всю заварку слил.
Чибисов махнул рукой.
— Обойдусь. Извини, что поздно побеспокоил. Жена наказывала дров выписать, а я в отделении закрутился, и совсем из памяти вышибло. Сейчас домой иду, увидел у тебя свет, вспомнил.
— Ну что ж, пройдемте, гражданин, оформим выписку! — рассмеялся Иван Алексеевич.
Вручая Чибисову наряд и квитанцию, сказал:
— Дрова отпустит Устюжанин. Договорись с ним, он на своей лошади и вывезет.