– Может, он был и вправду святой, – со слезами в голосе говорила Грейс, – но, во всяком случае, не со мной и не с мамой…
Она не сказала им, что убила его, спасаясь от гибели, но даже то, что они услышали, глубоко их растрогало. Все, кто разговаривал с ними прежде, рассказывали нечто подобное – кое-кто пережил это сам, кто-то пересказывал истории учеников или пациентов. Всех объединяло одно: горячее желание быть услышанными. Для каждого это было зовом сердца – помогите детям! И они были настроены весьма серьезно.
Следующий шаг Грейс был не менее важен. Она отвоевала телефонную линию – так появился «телефон доверия», куда могли позвонить как сами жертвы, так и их друзья и соседи. Она из кожи лезла вон, чтобы изыскать средства на рекламу, и вскоре все доски объявлений пестрели бюллетенями с информацией об организации и с номером «телефона доверия». Грейс ухитрилась устроить так, что телефон работал двадцать четыре часа в сутки – это было потрясающим достижением. Она даже пошла на то, что полтора года спустя Абигайль стала находиться в детском саду целый день – у Грейс освободились руки, правда, по дочке она очень скучала. Она старалась закончить все дела в дневное время, чтобы вечерами побыть с мужем и детьми. К тому времени «Помогите детям!» превратилась в мощную организацию, финансируемую сразу пятью фондами. Грейс очень хотела получить время на телевидении для рекламы организации. Это помогло бы вовлечь в их деятельность тысячи добровольцев. Снова и снова она пыталась обратить внимание общественности на страдающих детей. Изверги-родители интересовали ее меньше – ведь большинство из них были серьезно больны и никогда не признались бы в том, что нуждаются в помощи. Если кто-то из них и обращался к ним, то это было величайшим чудом. Куда проще было сделать происходящее достоянием гласности.
И все же пока трудно было судить о результатах, но «горячая линия» просто раскалилась: телефон не умолкал ни днем ни ночью. Звонили обычно соседи, друзья, учителя, которые не знали, что можно предпринять, и лишь гораздо позднее стали раздаваться звонки и от самих детей. Рассказы их просто потрясали. Грейс и Чарльз подолгу просиживали у телефона. У Чарльза просто волосы на голове вставали дыбом от услышанного. Истории этих детей могли растрогать камень – но не сердца их родителей.
Грейс была настолько поглощена работой, что даже не замечала, как летит время. Она была счастлива и изумилась до глубины души, получив однажды послание от первой леди страны – та писала, что люди, подобные Грейс, настоящие подвижники, и сравнивала ее с матерью Терезой.
– Да она издевается! – смеялась Грейс, показывая Чарльзу письмо. Она была крайне смущена.
По-настоящему для нее имела значение лишь помощь несчастным детям, но признание заслуг ее приятно взволновало. Да и Чарльз был весьма щедр на похвалы. Он был рад за Грейс, но приглашение на обед в Белый дом несказанно удивило даже его. Наступивший год как раз объявлен был Годом ребенка, и президент посчитал своим долгом воздать должное Грейс за неоценимую помощь детям.
– Я просто не могу принять это приглашение! – смущенно пожимала плечами Грейс. – Ты только подумай о всех тех, кто трудился с нами бок о бок! Подумай о тех, кто в поте лица работает в организации! – Практически все работали бесплатно, но отдавались делу душой и телом, а некоторые даже не скупились на весьма щедрые пожертвования. – Почему все лавры должна пожинать я одна?
Это казалось Грейс вопиющей несправедливостью, и она не желала идти на этот обед. Она не без оснований считала, что награду должна получить целиком организация, а не она как основательница.
– Но подумай, кто заварил всю эту кашу… – улыбался Чарльз.
Но Грейс в упор не видела разницы – как же он любил ее за это! Она сумела обратить собственную боль в благословение для других. И любая радость, которую он мог ей подарить, была для него источником счастья. Чарльз никогда не испытывал большего счастья и глубоко любил Грейс. Она была прекрасной женой и изумительной женщиной, которую он к тому же безмерно уважал.
– Думаю, нам все же следует поехать в Вашингтон. Что касается меня, то я обеими руками «за». А если станешь упрямиться, поеду один, сграбастаю все награды и на всю Америку заявлю, что «Помогите детям!» – всецело моя собственная идея!
Он продолжал подшучивать над ней, и она уже смеялась. Она спорила с ним две недели, но Чарльз от ее имени все-таки принял приглашение, и вот наконец, невзирая на ворчание Грейс, они наняли няню в помощь их домработнице и ненастным декабрьским утром вылетели в Вашингтон. Грейс все твердила, что это дурное предзнаменование, но, как только их глазам открылась праздничная Пенсильвания-авеню, она поняла, что была просто дурочкой. Рождественская елка подле Белого дома сверкала и переливалась, а все вокруг казалось сошедшим с картины Нормана Рокуэлла.
Их торжественно проводили внутрь, и у Грейс предательски дрожали коленки, когда она здоровалась за руку с президентом и его супругой. На приеме присутствовали и люди, которых Чарльз знал. Он все время держал Грейс под локоток, пытаясь придать ей храбрости, и представил по очереди известным адвокатам и конгрессменам. Один старый знакомый Чарльза из Нью-Йорка поддразнивал его, предложив ему попробовать себя в большой политике. Когда-то он был совладельцем юридической фирмы вместе с Чарльзом.
– Думаю, это не для меня. Я слишком занят. Отвожу детишек в школу и садик и сижу на телефоне по делам Грейс, – отшутился Чарльз. Но чувствовал он себя здесь в своей тарелке, даже непринужденно поболтал с президентом, который сказал, что хорошо знает его фирму, и похвалил Чарльза за блестяще проведенное дело, связанное с государственными контрактами.
После обеда были танцы, а потом детский хор исполнил рождественские гимны. Таких красивых и нарядных детишек, да еще в таком количестве, Грейс никогда не видывала и на мгновение ощутила острую тоску по дому…
В конце вечера конгрессмен снова разыскал Чарльза и еще раз попросил подумать:
– На политической арене тебя очень не хватает, Чарльз. Буду рад подробно поговорить с тобой на эту тему в любое время.
Но Чарльз продолжал настаивать, что вполне доволен работой в своей фирме, конгрессмен же упорно гнул свою линию:
– Мир очень велик, а Парк-авеню и Уолл-стрит лишь малая его часть… Но, сидя в башне из слоновой кости, легко об этом забыть. Ты сможешь многое сделать, ты даже не представляешь, сколько еще насущных и нерешенных проблем… Я позвоню тебе сам.
Когда Чарльз и Грейс поехали в Виллард, было уже за полночь. Вечер прошел превосходно, а Грейс получила прекрасную дорогую брошь в знак признательности за ее бескорыстную помощь детям.
– Придется показать ее малышам, когда они станут жаловаться, какая мама нехорошая, – улыбнулась Грейс, кладя ее на стол в гостиничном номере и любуясь драгоценностью. Теперь и она была рада, что они приехали сюда. Ей было по-настоящему приятно. Уже лежа в постели, они беседовали о том, как здорово и непринужденно чувствовали себя в обществе президента, первой леди и прочих знатных людей. Грейс спросила Чарльза о его приятеле-конгрессмене.
– Роджер? Он был моим партнером по фирме. Порядочный человек. Мне он всегда был симпатичен.
– А как насчет его предложения? – Ее очень интересовало, как отреагирует Чарльз.
– Это о том, чтобы вдариться в политику? – Чарльза это позабавило. – Нет, не думаю…
– А почему бы и нет! Поручусь, ты будешь великолепен.
– А потом стану президентом. А ты будешь самой красивой первой леди за всю историю Штатов! – Он любовно поцеловал жену, и она страстно ответила на его поцелуй.
Они возвратились в Нью-Йорк в два часа дня на следующий день. Чарльз, пребывая в лирическом настроении, решил не ездить в офис. Вместо этого они вместе с Грейс поехали прямо домой, где дети с восторгом встретили их. Они скакали вокруг родителей и наперебой спрашивали, что папа с мамой им привезли.