Он уже хотел выключить телевизор, чтобы ехать на работу, когда на экране появилось лицо мужчины. Увидев его, он вздрогнул. Волна давно ушедших чувств поднялась из самых глубоких недр его души. Он задрожал.
– Грязная свинья, – пробормотал он и почувствовал, как в нем поднимается хорошо знакомый беспомощный гнев и прежняя озлобленность. Его рука так сильно сжала пульт, что отделение для батареек треснуло, и батарейки выпали. Он этого даже не заметил.
«Мы только начали наше расследование, – сказал главный прокурор доктор Маркус Мария Фрей. – Правда, пока у нас нет результата вскрытия, мы не можем сказать, идет ли речь о несчастном случае, суициде или даже убийстве».
Угловатый подбородок, темные зачесанные назад волосы с первыми седыми прядками, сострадательный голос деликатного человека и карие глаза, которые так обманчиво светились доверием и дружелюбием. Но это была лишь уловка. Дон Мария – как его за спиной называли в прокуратуре Франкфурта – был двуличным человеком: он был остроумен, обаятелен и красноречив с теми, кого мог обвести вокруг пальца, но мог быть и совершенно другим.
Он часто смотрел ему прямо в глаза, в глубины этой черной, снедаемой честолюбием души. Фрей был беспощадным человеком, стремящимся к власти – заносчивым и непомерно тщеславным. Поэтому его не удивило, что прокурор хватался за расследования. Любое дело обещало определенную порцию общественного внимания, а оно было для Фрея как наркотик.
Опять зазвонил мобильный телефон. Это был его шеф из закусочной, где они торговали картофелем фри. Его голос дрожал от ярости.
– Посмотри на часы, наглый лентяй! – завизжал в трубку толстяк. – Семь часов значит семь часов, а не восемь или девять! Чтоб через десять минут был на месте, иначе можешь…
Решение созрело в одну секунду, как только он увидел на экране прокурора Фрея. Такую работу, как эта, в закусочной, он найдет всегда. Сейчас важнее всего было другое.
– Пошел в… – перебил он жирного головореза. – Поищи себе другого идиота.
Он нажал клавишу отбоя.
Ему надо было сделать многое. Он был готов к тому, что рано или поздно сюда явится полиция и перероет, перевернет все его имущество. Тем более что руководит всем этим делом дон Мария, у которого память как у слона, особенно в отношении его.
Мужчина опустился на колени и вытащил из-под углового диванчика коричневую картонную коробку. Осторожно поставив ее на стол, он открыл крышку. Сверху лежала прозрачная папка с фотографией. Он вынул ее и стал внимательно рассматривать. Сколько ей могло быть лет, когда было сделано фото? Шесть? Семь?
Он нежно погладил большим пальцем милое детское лицо, потом поцеловал его и убрал фотографию в один из ящиков под стопку белья. Тоска пронзила его болью, как от ударов ножа. Он тяжело вздохнул, затем закрыл коробку, взял ее под мышку и вышел из вагончика.
Боденштайн и Пия вышли из помещения дежурного подразделения Региональной уголовной полиции, расположенного на первом этаже, которое в ночное время служило диспетчерским пунктом специальной комиссии полиции. Это было единственное помещение в здании, которое с разрешения директора уголовной полиции Нирхоффа зачастую использовалось как арена для привлекающих внимание пресс-конференций – к ним предшественник доктора Николя Энгель пылал особой любовью. В течение всего бурно протекавшего совещания Пия пыталась вспомнить о том, что она хотела сказать своему шефу. Это было что-то важное, но, как назло, совершенно вылетело у нее из головы.
– Наша шефиня опять вне конкуренции, – сказала Пия, когда они, миновав шлюз безопасности, шли через парковочную площадку.
– Да, сегодня она была на высоте, – подтвердил Боденштайн.
Около девяти часов явился молодой и чрезмерно ретивый представитель франкфуртской прокуратуры. С двумя коллегами он прервал совещание, с надменным видом взял слово и в присутствии всех сотрудников Специальной комиссии «Русалка» устроил Пие скандал за то, что она, на его взгляд, слишком поспешно предоставила прессе излишнюю информацию. Превышая свои полномочия, он даже потребовал, чтобы ему и его ведомству передали руководство по расследованию данного дела. Прежде чем Пия успела что-либо возразить, вмешалась доктор Энгель. Вспоминая о том, как она несколькими сдержанными словами поставила на место маленького воображалу, Пия усмехнулась.