– Прежде я любил посидеть здесь с удочкой, – вспомнил герцог, когда оба собеседника приблизились к водоёму. – С обыкновенной ореховой удочкой. А поплавок у меня был из сосновой коры, вощёный. И ловил я вьюнов.
Они помолчали. С обоих берегов пруда, с Трагхайма и Росгартена слышался цокот подков и скрип колёс – народ возвращался с альтштатского рынка. Редкие прохожие, завидев стражников и важных персон, прогуливающихся неподалёку от замка, тут же удалялись, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания охраны.
– Именно о наследнике я и хотел с тобой поговорить, мой друг. Я не могу определённо сказать, насколько серьёзно он болен, да и болен ли вообще? По двору кто-то распускает слухи о том, что Альбрехт Фридрих не в себе, что он слабоумен и даже помешан…
Тяжело вздыхая и тщательно подыскивая нужные выражения, герцог поведал старому другу о своём сыне, несчастном Альбрехте Фридрихе. С его слов, младенца вскармливала кормилица, болеющая сифилисом. Видимо от этого, а может быть, от перенесённых в раннем детстве простуд, наследник и начал страдать душевной болезнью.
– Мой дорогой друг, то, что я тебе рассказываю, должно остаться тайной. Я не хочу, чтобы подтвердились мои худшие опасения, но и утаивать от тебя ничего не стану…
Итак, герцог Альбрехт страстно желал сына. Анна Мария родила его на четвёртом году их брака. Странности начали проявляться сразу после рождения ребёнка. Он долго не давался в руки, кормить грудью его приходилось довольно своеобразно: кормилица наклонялась над ним, и малыш ловим сосок губами.
– Фридрих до сих пор не терпит ничьих прикосновений, даже материнских рук, – тихо говорил герцог, отрешённо глядя куда-то в сторону. – Мальчик очень пуглив: лёгкий хлопок ладонями может вывести его из себя...
Рассказывая эту грустную историю, герцог менялся на глазах, превращаясь в дряхлого старика. Он сообщил о том, что наследник время от времени теряет всякий интерес к окружающему, замыкается в себе и может часами сидеть, глядя в одну точку. В эти периоды в его глазах различима только тоска и страдание. Он не терпит проявлений ласки, а присутствие рядом кого-либо из слуг или членов семьи только раздражает его.
– Итак, – заключил доктор, едва герцог закончил свою горестную речь, – наследник нелюдим и малообщителен. Но слабоумен ли он? Сомневаюсь. Те симптомы, что вы перечислили, свидетельствуют о наличии меланхолии, но её можно вылечить.
– Придворные лекари утверждают, что он неспособен ни к учёбе, ни к управлению герцогством! И лекари, и советники. Порой мне кажется, что они умышленно вводят меня в заблуждение. Но всякий раз обнаруживаются новые факты, которые отметают напрочь все сомнения в его недугах и надежду на исцеление. Мой сын, моя самая великая драгоценность… Иногда мне говорят, что он пошёл на поправку: учит латынь, историю, философию, рассуждает о политике. А потом утверждают, что это были лишь временные прояснения рассудка. Я начал подозревать: нет ли среди придворных заговора? Но для чего им так больно ранить любящее отеческое сердце?
Доктор промолчал. На своём веку он повидал и настоящих больных, и мнимых… Поэтому не спешил с ответом.
– Прежде чем что-то сказать, мой достопочтимый друг, я должен осмотреть вашего сына. Но сначала – не как врач. Мне следует понаблюдать за ним со стороны. Кстати, где он сейчас?
– С матерью, в Нойхаузене.
– Это – первое. Затем, мне необходимо оценить обстановку при дворе, почувствовать и разобраться, кто чем дышит. Это – второе…
Герцог с надеждой взглянул на опытного доктора.
– Оставайся в Замке, дружище! На столько времени, сколько тебе понадобится! Всё, чем я могу помочь, будет к твоим услугам! На днях мы соберём всех приближённых и устроим праздник по случаю двадцатилетия нашей Академии. А моя супруга с сыном пожалуют сюда уже завтра. Ты же смотри, делай выводы и найди способ нам помочь!
Они подошли к самой воде. Глядя на желтеющие листья, которые волны полоскали у самого берега, герцог печально произнёс:
– Я нахожусь в крайней точке жизненного пути… У обрыва. Прежде, как матёрый волк – вожак стаи, я мог долго гнать добычу или преследовать свою цель. Теперь же – словно старый лев, способен только на один короткий бросок. Сколько ещё лет или дней дарует мне Господь? Я стар, но умереть хочу на процветающей земле, среди верных подданных, окружённый заботой жены и наследника!