А размышлять Томасу Волькенштайну было о чём. Вчера вечером ему, наконец, удалось пообщаться с супругой герцога Анной Марией Брауншвейгской, а также с наставником наследника Иоганном Функом и с самим Паулем Скалихом, которого при дворе уже привыкли называть не иначе как князь Скала. Было у него и другое имя – граф фон Хун.
Случилась беседа во время ужина, который несколько затянулся и незаметно перешёл из дворцовой церемонии в дружескую вечеринку, если такое сравнение уместно. Но, как бы то ни было, обстановка в трапезном зале способствовала добродушной беседе, чему немало помогал сам герцог Альбрехт. В тот вечер, несмотря на торжественный наряд (он надел короткую куртку и рыцарский плащ, на его плечах висела драгоценная цепь из широких колец, а с шеи спускался золотой знак «Ордена Лебедя»[10]), герцог был весел и остроумен, стараясь никого не обделить своим вниманием и добрым словом.
– Любезный доктор, – с улыбкой обратился герцог к Томасу Волькенштайну. – Ты сидишь с таким видом, словно тебя потчуют вином «трёх людей»[11]. Отведай рейнского! А может, ты предпочитаешь бордоское или бургундское? В наших подвалах к твоим услугам любое!
– Я бы предпочёл испанское, но от него веет инквизицией, – улыбнулся в ответ Волькенштайн. – А это – не самый лучший запах…
– Забудь, дружище, это слово в доброй и просвещённой Пруссии. Вот когда отправишься странствовать по Южной Европе, там уж будь осторожным. Ибо из-за пустых слов случаются большие неприятности!
Поскольку к доктору, в дворцовом обществе уже сложилось доброжелательное, хоть и несколько настороженное отношение, то сопровождающий наследника и Анну Марию Иоганн Функ, проходя мимо, заметил:
– Господин Волькенштайн, слова словами, но ваши увлечения гаданиями и предсказаниями способны вывести вас на весьма скользкую и опасную дорожку.
Доктор поднялся из-за стола, отвесил почтительный поклон наследнику и герцогине, затем повернулся к теологу и изобразил на своём лице крайне удивление, почти обиду.
– Да-да, любезный доктор, – Иоганн Функ намеревался играть привычную для себя роль наставника. – Ибо Господь снабжает наше тело необходимыми для жизни органами, а души оживляет своим божественным дыханием, – он поднял глаза к сводчатому потолку, словно ища поддержки свыше. – И судьбу, предначертанную Им каждому из нас, не должно читать без Его ведома! Только молитвой и постом мы можем заслужить Его участие в своей судьбе, а спасение будет даровано достойнейшим.
Юный Альбрехт Фридрих откровенно скучал. Анна Мария с любопытством слушала, не прерывая своими репликами разговор, который, по её мнению, грозил перерасти в интересную дискуссию.
– Как? Вы отрицаете известных всему миру предсказателей, астрологов и хиромантов? – спросила она проповедника.
– Увы. Подавляющее большинство из них совершает тяжкий грех, преувеличивая свои возможности и выдавая скромные способности за божественный промысел…
– А что вы скажете о гороскопе, составленном моему супругу, который подтверждается уже сорок лет? – не выдержала герцогиня.
Доктор благодарно ей поклонился.
– Или о гороскопе, составленном господином Скалихом, который обещает счастливое тысячелетие Пруссии?
Пока Функ что-то лепетал о звёздах, установленных в порядке, определённом самим Богом, доктор позволил себе рассмотреть герцогиню более внимательно. Одета Анна Мария была в расшитое жемчугом тёмно-вишнёвое платье. Рукава и лиф его украшали разрезы. Стоячий воротник касался золотой сеточки, в которую были спрятаны роскошные тёмные волосы. Драгоценное колье переливалось огнями множества свечей, блестели перстни на тонких пальцах, а в глазах затаилась глубокая печаль, которую так и не смогли вытеснить её молодость и красота… И тут к ним подошёл Скалих.
– Не будете же вы отрицать дар предвидения, которым обладал Парацельс, или известный всей просвещённой Европе Мишель Нострадамус? – с усмешкой спросил он Иоганна Функа, который совсем смутился. – Чем вы можете объяснить сбывшееся предсказание Нострадамуса о внезапной гибели на рыцарском турнире короля Франции Генриха II? – И продекламировал на память: